парень мой – думал я. Ему никуда от меня не деться. Можете называть меня как угодно после этого, но я сам, да и многие люди вместе со мной, считают, что я занимаюсь добрым и полезным делом. Многие люди обладают красивыми телами, но не знают, что с ними делать. Судьба не одарила их ни приличным состоянием, ни умом, который позволил бы им прокормить себя в этом жестоком мире. Тогда, к ним на помощь прихожу я. Я покупаю их красоты и тела, а затем перепродаю её тем, кто готов за неё платить. Ко мне в дом заходят самые влиятельные и богатые люди Рима. То, чем я занимаюсь – это вовсе не рабство, как теперь это называют, а скорее наёмная работа без права увольнения. Ведь мои девочки и, в немного меньшем количестве, мальчики получают за своё благородное дело намного больше, чем так называемые «говорящие орудия» труда. Им не приходится выполнять тяжёлую работу. От них требуется только быть послушными. Я делал всё правильно и совесть моя была чиста – тем более, в те времена никому и в голову прийти не могло меня в чём-нибудь обвинить. Какие времена – таки и нравы. Разве что, теперь я могу это признать: к тем, кто ослушался, я проявлял несоразмерную жестокость.
Тогда, я спрятал нож так, чтобы его не могли нейти даже хозяева дома, но сам я мог воспользоваться им, когда появится такая необходимость. Больше всего мне хотелось теперь вернуться домой. Но это было уже невозможно во всех отношениях. Я решил подождать и посмотреть – вдруг среди тех людей, что заходят сюда ежедневно, скрывая лица за капюшонами, найдётся тот, кто причастен к тем убийствам или кто знаком с одним из организаторов этой провокации. Воодушевившись этими мыслями, я и сам не заметил, как много времени провёл в заточении этого дома.
К нам часто заходили философы, торговцы и политики – люди, успевшие за свою жизнь принести большую пользу римскому обществу. И они заслужили своё право проводить время в компании молодых девушек и юношей – кому что больше нравится. Конечно, простые люди тоже наведывались к нам. Но часто, у них просто не хватало денег, чтобы заслужить компанию моих самых прелестных созданий. Поэтому, моё заведение сохраняет всю возможную при своём статусе пристойность. Вспоминая об этом сейчас – я начинаю тосковать по тем временам.
Когда я остаюсь наедине с гостями: до того, как меня разденут и после того, когда гость сделает всё, что захочет – у меня есть время поговорить с ним. Это – основная, если не единственная моя связь с внешним миром. Некоторых из них мне хочется придушить на месте; другие, более ласковые дамы, могут выболтать несколько интересных новостей. Так я узнал например, что Риму приходится воевать на четыре фронта: с этрусками и союзными галльскими племенами. Может быть, у моего города ещё есть надежда?
– Нет, сказал один из гостей, когда я спросил его мнение об этом, – оракул предсказал победу Рима. Этруски будут защищаться отважно, но римляне сумеют одолеть их хитростью.
– И какой же?
– Откуда мне знать?! К тому же, в любом случае, я не стал бы рассказывать. В секрете – и лежит вся хитрость.
Тем не менее, проходят годы, а Рим терпит поражение за поражением. Они воюют зимой и летом, когда этруски по-прежнему соблюдают традицию: не вести войну с начала зимы до самой весны. Может, в этом и состоит хитрость? Тогда, она им всё равно не поможет. Ничто не пробьёт крепкие этрусские ворота в лоб.
Я был им доволен – на этого парня можно было положиться. Вот только есть у него какой-то секрет. Он постоянно думает о чём-то – но не наказывать же мне его за это?! О чём же он так усердно размышляет? Об убийстве? Что-то заставило меня подумать тогда, что и он сам мог бы стать неплохим убийцей. Но не это я увидел в нём, когда встретил на улице. Как же я мог так ошибиться…
Нет, это не правда, что я думал только о поимке убийцы и мести. Дом, в котором я жил, был очень тёмным. На солнечный свет мы выходили крайне редко, почти всегда довольствуясь одним лишь племенем свечи. Как и многие из тех, кто жил вместе со мной, я думал больше всего про настоящий свет – про свободу. Я думал о побеге, но видел, как наказывали тех, кто пытался. Их отдавали на мучения особым гостям – каждый день, по заниженной цене, чтобы те страдали дольше. За второй побег – их скармливали червям и умирали они долго, и так, чтобы слышать мог каждый. Но всё равно, один за другим, те, кого я знал, пытались сбежать. Их ловили. Но не всех.
Вот только – куда они пойдут дальше? Мечтать о свободе – одно; а вот оказаться там – совсем другое. Может, лучше всего думать о том, как жить дальше; а остальное – как пойдёт.
Я уже давно перестал вести счёт столетиям, которые прожил. В уж годам и подавно. Первым делом, когда ты становишься бессмертным, ты перестаёшь обращать внимание на время – оно становится тебе безразлично, как и всё, что связано с ним или находится в нём. Но неожиданно для самого себя, я задумался над тем, сколько же мне лет? Это произошло после того, как один из лучших моих мальчиков устроил настоящую бойню в моём доме, уничтожив и гостей, и моих девочек, и видного римского политика; и меня самого.
Лицо бессмертного, как известно, не статично. Мы тоже умеем стареть, правда, совсем не так, как простые смертные. Со временем, морщины сглаживаются, кожа вновь становится гладкой, мы становимся молодыми лет, скажем, до двадцати; а затем, вновь начинаем стареть. Наш облик застыл между годами, перекатываясь из одного возраста в другой. Но и это ещё не всё. За десять лет наше лицо может постареть всего на один год – это я уже давно заметил на себе. Исследование бессмертия с целью избавления от него – работа не на один век и даже не на тысячелетие. Зато, время и накопленный опыт позволяет исключить вероятность ошибки.
Я насчитал девять лет, которые этот парень прожил у меня. Он хорошо сохранился – не сказал бы, что он особо изменился с тех пор, как я его нашел. Такое иногда происходит с людьми, но в его случае, как мне кажется, это не тот вариант. К тому же, дополнительные подозрения
