и возродил его как главный символ преемственности семьи. Оставшиеся в аббатстве после революции руины убрали и на их месте возвели грандиозную готическую церковь, а герцогские гробницы с любовью освятили заново. Чтобы доставлять посетителей в Экс-ле-Бен и обратно, было организовано пароходное сообщение, и в 1849 году сам Карло Альберто упокоился там среди своих предков. Память о его самопровозглашенном Buon Governo не была полностью негативной. Мемориальная колонна, воздвигнутая в его честь, по-прежнему стоит в Бонневилле рядом с Pont d'Arve.
Перед смертью Карло Альберто поддался общеконтинентальному ажиотажу 1848 года и издал либеральную конституцию под названием lo Statuto Albertino. Примечательно не то, что этот Statuto был введен, а то, что он никогда не был отменен. Хотя все исполнительные решения, включая объявления войны и мира, оставались за королем, статут гарантировал свободу слова и собраний и предусматривал двухпалатный парламент, состоящий из назначаемого сената и избираемой палаты депутатов. Кроме того, король обеспечил выживание вальденсам. После столетий преследования он даровал им терпимость, наградив одноногого британского миссионера Джона Беквита, который взялся за их дело. С тех пор их главный центр располагался на восточных склонах Гран-Параисо неподалеку от Ивреи в Ла-Торре.
Пьемонт-Савойя не стала свидетелем ни одного из наиболее экстремальных проявлений «весны народов». Публичные собрания в Шамбери и Турине не переросли в бунты и революции, подобные тем, которые наблюдались в Париже, Милане или Риме. Тем не менее провозглашение старым королем Statuto имело далеко идущие последствия, а его отказ прислушаться к возрождающимся консерваторам или ограничить конституцию способствовал брожению 1848 года, бурлившему на протяжении всего следующего десятилетия. В Савойе это дало профранцузским республиканцам возможность агитировать за воссоединение с Францией, а по другую сторону Монте-Визо – возможность для активистов Рисорджименто настаивать на рассмотрении Пьемонта в качестве плацдарма для объединения Италии. Ни франкофилы в Савойе, ни италофилы в Пьемонте не имели монополии. Тем не менее напряженность становилась все более заметной. Савойя и Пьемонт тянулись в противоположных направлениях. Именно это и суждено было наблюдать Бейлю Сент-Джону.
К сожалению, Витторио Эммануэле II (пр. 1849–1861 и 1861–1878 гг.[158]) по своему характеру был не расположен к тому, чтобы твердой рукой прокладывать курс между соперничающими вихрями. Как бывший Carbonaro, в юности имевший далеко не самых законопослушных друзей, он был знаком с целями радикалов, хотя больше симпатизировал целям умеренных. С другой стороны, как коронованный король, он не желал присоединяться к шуму и крику, направленному против других Богом избранных монархов. Это не его выбор, но реакционная позиция других итальянских правителей, включая папу, подтолкнула его к роли главного покровителя Рисорджименто. Кроме того, он не мог устоять перед соблазном принять тщеславный девиз «VERDI» – «Vittorio Emanuele Re d'Italia». Как часть сомнительного заявления о храбрости, проявленной в битве, он также принял прозвище Il Re Galantuomo – король-герой. На самом деле он был одним из самых нерешительных людей в мире. Британский министр иностранных дел Джордж Вильерс высказался о нем куда менее великодушно: «Все согласны с тем, что Vittorio Emanuele – идиот. Он всем лжет. При таком раскладе он в итоге потеряет корону и погубит Италию». В делах внешней политики король полагался на советы своего министра иностранных дел, коварного графа Кавура (см. ниже). «Я открыл идеальный способ обмана дипломатов, – сказал однажды Кавур. – Я говорю им правду, а они никогда мне не верят».
Политическое положение Савойи на этом этапе было крайне ненадежным. Сардинская реставрация сопровождалась притоком итальяноязычных бюрократов и возрождением «дворянско-клерикальной реакции», что способствовало росту профранцузских настроений. Значительное количество савойцев эмигрировало в Лион и Париж, и республиканцы из их числа инстинктивно искали сближения с Французской республикой. С другой стороны, в 1850-х годах, как осторожно сообщал Бейль Сент-Джон, профранцузская партия получила ряд тяжелых ударов. Открытие «субальпийского парламента» в Турине, на котором присутствовали депутаты со всех частей государства, привлекло многих скептиков. В 1848 году вторжение в Шамбери республиканской черни из Лиона, называвшей себя Voraces, привело горожан в ярость, а широко освещавшееся в Шамбери насилие в Париже, сопровождавшее coup d'état[159] Наполеона III в 1851 году, запятнало имидж Франции. После этого уже не было Французской республики, к которой могли бы присоединиться савойские республиканцы.
В 1850-х годах Шамбери был небольшим провинциальным городком, все еще хранящим воспоминания о своей былой славе. Его все больше затмевали как близлежащий курорт Экс-ле-Бен с его шумным казино, так и французский город Гренобль по ту сторону границы, который был более чем в два раза больше. Бейлю Сент-Джону он понравился:
«Шамбери – столица провинции Савойя, и в целом он имеет… гораздо более столичный характер, чем можно было бы ожидать. В нем нет ни следа деревни… очевидно, это место, привыкшее быть резиденцией правительства [и] несколько раздраженное тем, что оно больше не таково… Кажется, здесь все устроено так, чтобы сделать город комфортным местом для зимнего проживания… Летом все, кто может себе это позволить, разъехались… по нижним склонам гор, которые усеяны виллами…
Однако улицы и… площадь Сен-Леже, где каждый вечер играл оркестр, были достаточно многолюдны… Поскольку местная аристократия отсутствовала, средний класс старался чувствовать себя властелином… Я хотел разменять несколько английских соверенов. Меняла уехал в Париж. Это подтверждение истины… что все англичане… едут в Швейцарию или спешат в Северную Савойю, только чтобы посетить Монблан…
Фонтан Де Буань с его четырьмя полуслонами, соединенными вместе, является одним из самых уродливых, которые я когда-либо видел… Господин де Буань… заработал колоссальное состояние в Индии… Он построил длинную улицу, идущую через центр города, украшенную, наподобие Риволи [в Париже], портиками…
Затем есть старый замок, так много раз перестроенный, что действительно старым является лишь небольшая его часть… Под террасой замка… недалеко от места, где мадам де Варенс когда-то [вела]… свои необыкновенные беседы с Жан-Жаком [Руссо], раскинулся ботанический сад».
Путешественники обычно добирались до Шамбери из Франции через пограничную станцию на реке Гьер в Пон-де-Бовуазен, примерно в 15 милях западнее города. Сент-Джон сообщал о череде особенно педантичных и навязчивых таможенных проверок, проводимых группами французских и сардинских инспекторов. На местном языке «за Гьером» означало «во Франции», а «по эту сторону Гьера» – «в Савойе». Выехав из города, путешественники могли отправиться либо на север в сторону Женевы и швейцарской границы, либо на юг к границе с Дофине, либо на восток по дороге в Италию. В 15 милях от Шамбери дорога, идущая на восток, разделяется. Левая ведет в Альбервиль, Мутье, Бур-Сен-Морис и через перевал Малый
