‒ Где Лена?
‒ На кухне.
‒ А Сережка?
‒ Во дворе. Все еще тельняшкой форсит.
‒ Отнеси ей трубку. Только сама назад смойся ‒ я секретничать буду. Поняла?
‒ По-оняла, ‒ протяжно заверила она его.
И через полтора десятка секунд он услышал голос Елены Андреевны:
‒ Что тебе, Витя? Извини, что шипит, ‒ у меня блины на сковородке.
‒ Ничего. Просто хотел услышать твой голос.
Сейчас точно подумает, что он пьяный. На "ты" он был с нею только в особых ситуациях. Глянул на бутылку ‒ и в самом деле, там оставалось над донышком всего пару сантиметров жидкости. Хорошо, что еще литровая есть. Оттаяла.
‒ Что-то случилось? ‒ спросила она после паузы, видимо все-таки сбитая с толку.
‒ Нет. Правда.
‒ Случилось, ‒ не поверила она. ‒ Что?
‒ Пива напился.
‒ А Ирка где?
‒ Там, в комнате.
‒ Поссорились?
‒ Да нет же. Совсем-совсем наоборот, ‒ мягко сказал он, чтобы она действительно поверила. Она хорошо знала все его интонации.
‒ Тогда что?
‒ Я… ты разрешишь мне… прийти к тебе?..
‒ Сейчас? ‒ растерялась она.
Шум сковородки тут же исчез ‒ видимо, отошла от плиты. А может, и в самом деле вокруг нее все вмиг исчезло. А в этом "Сейчас?" он услышал все, что может сказать женщина только своему мужчине… единственному.
‒ Нет. Вообще. Когда-нибудь. На следующей неделе, например…
‒ Конечно. Конечно, Витя. Когда ты скажешь… ‒ снова после паузы промолвила она, словно бы и обреченно, и в то же время с еле сдерживаемой радостью.
‒ Мне очень… это нужно… нам с тобой обоим… обоим необходимо, ‒ как бы извиняясь, добавил он. ‒ Очень.
‒ Хорошо. Конечно. Я буду ждать…
‒ Ну, пока…
‒ Ирку поцелуй.
Он положил трубку и выхлебал остатки пива. И потянулся к холодильнику за литровкой, как вдруг дверь тихонько отворилась и показалась голая Катька. Не вполне голая ‒ на плечи был наброшен Иринкин домашний халат, в котором она принимала сегодняшних гостей…
‒ Можно?
‒ Можно.
Она виновато зашла и присела у колен, уставившись снизу в его глаза.
‒ Что-то произошло? Почему ты оставил нас одних?
‒ Чтобы не смущать.
‒ Правда? Только поэтому?
‒ Правда.
‒ Ирину?
‒ Всех.
‒ Меня ты не смущаешь. Совсем наоборот.
‒ Так лучше. Поверь мне.
‒ Верю. Я тебе во всем верю. Больше, чем себе.
‒ Ты сейчас жутко красивая. Невозможно красивая. Посиди со мной. Пусть они побудут вдвоем.
‒ Да. Пусть побудут. Тебе не больно?
‒ Больно.
‒ А мне нет. Совсем. Как же ты так можешь?
‒ Сам не знаю.
‒ Хочешь, я на тебя сяду?
‒ Нет. Сегодня не надо. Потом. Мы теперь часто будем видеться… так.
‒ Честно?
‒ Да. Я из тебя еще бублик сделаю… на виду у твоего мужа. А он балдеть будет, глядя на нас. И не только от ревности.
Она опустила голову щекой ему на колени и закрыла глаза. Обхватила руками. А он стал гладить ее волосы. Так они и просидели молча неизвестно какое долгое время. И так их и застали Ирка и Витька, которого та тянула за собою за руку в ванную.
Бегите отсюда, ‒ махнул он им рукой, и они скрылись за дверью.
‒ Бублик? Это как?
‒ Увидишь.
‒ Можно, я сейчас к ним? У вас такая ванна…
‒ Да. Беги.
Она встала с пола и попятилась задом, до самой ванной не спуская с него глаз. И еще с минуту стояла у ее двери, удивленно и недоумевающе глядя не него. Потом постучалась и скрылась внутри.
Ну вот, ‒ думал он, доставая из холодильника литровку, ‒ вот они, все его женщины. Все неожиданные. Все такие разные. И во всех он влюблен. В каждую по-своему. Совсем не одинаково. Совсем по-разному. Будто это совершенно разные чувства. И каждая из них способна дать ему что-то свое, неповторимое…
Они выпроводили гостей вдвоем, как и положено их личным семейным этикетом. Виктор вышел к ним, когда они уже были одеты и прилизаны. Виновато улыбнулся, будто и в самом деле был в чем-то перед ними виноват. А они еще более виновато улыбнулись, будто в чем-то были еще более виноваты перед ним. И сказали друг другу обычные слова ненадолгого прощания. А женщины еще и приложились к щечкам друг дружки. И сказали друг дружке на самый напоследок: "До субботы"…
Ну, вот. Как же оно дальше-то будет?
А никак иначе. Будет так, как судилось быть именно им, таким, какими они оказались. Или какими были с самого начала, когда еще ничего не знали о том, какими они окажутся на самом деле.
Свою жену он сам тщательно вымыл, выполоскал и обсушил. Как бы даже не позволяя этого ей ‒ будто своими неуклюжими от усталости движениями она может натворить чего-нибудь с его личной собственностью. И она покорно подчинялась всем его манипуляциям с ее телом. И позволила ему вымыть пальцами влагалище, широко раскорячив для этого коленки. А на осторожное разглаживание двух обильных засосов ‒ на левой груди и в правой паховой ямке ‒ совсем не виновато, а чуть ли не с гордостью заметила: "Я ему еще больше их наставила. Везде". И послушно опустилась в его руки, не цепляясь ‒ как это обычно бывает ‒ своими за его шею, а сложив их ладошками между ног. И он отнес ее на постель и сам разложил конечности так, как считал нужным.
‒ Ты будешь, да? ‒ тут же согласилась она. ‒ Заходи. Только я уже… никакая. Они из меня всю матку вывернули… всю насквозь высосали… вщент***.
Он лег рядом с нею, обняв и положив руку на ее опустевший живот. Глубоко внизу сразу же ощутил то, что не давало ему покоя последние дни. Впервые в жизни ощутил так. Пульсирующее горячей пустотой пространство. Почти совершенно обнаженно открывшееся ему в усталом и потерявшем защитные бутафории теле любимой. Его единственной, ни с кем не сравнимой. Его истинной собственности. Почти равной собственности на свое личное тело. И не только тело.
Она давно уже стала одним из органов его души…
Осторожно провел пальцами по животу, груди, соскам, шее, мочкам ушей ‒ властно вызывая к ним из заглубинных пульсаций волноватые щупальца, изящные своей невидимостью и покорные его призывам. Наклонился к промежности и прихватил губами припухшие лепестки, развел их языком и погладил им те поверхности, под которыми находились бартолиновы железы***. И сразу почувствовал, как те быстро стали наполняться и тут же освобождаться наружу, смачивая преддверие обильным скользким секретом. И в нем самом уже поднялся из глубины его внутреннего пространства таившийся там в долгом ожидании тяжелый и мощный сгусток энергии.
Она недоуменно смотрела то на него, то на свое уже дрожащее от неожиданно нахлынувшего вожделения тело. И покорно ждала, подставляя всю себя к его телу и его энергии, которую она теперь ощущала, как уже свою ‒ так сейчас вдруг недостающую ей ее собственную часть.
