каждый вечер стоя в боковых кулисах очередной сцены, пока Эрик Клэптон творил волшебство с помощью куска электрифицированной древесины. А когда дело доходило до “Layla” – песни, которую он написал, обожая ее, ее охватывала “опьяняющая, сокрушительная страсть… совсем не похожая на глубокую, нежную любовь, которую [я] испытывала к Джорджу”.
Однако у Клэптона все было наоборот. Те пять лет, что он преследовал Патти без всякой надежды, она была для него единственной женщиной в мире, но теперь, когда он наконец ее завоевал, соблазны снова стали манить со всех сторон. В ночь перед тем, как она присоединилась к нему в Бостоне во время американского тура, он трахнул одну из своих бэк-вокалисток.
Всепоглощающая страсть Патти мгновенно сменилась смятением, когда она обнаружила, что, избавившись от героиновой зависимости, которой он когда-то пытался ее шантажировать, Эрик стал алкоголиком. Как и у Джорджа, его любимым напитком был коньяк Courvoisier – в данном случае разбавленный 7Up, – и он начинал пить сразу после завтрака.
“Хотя я была безумно влюблена в Эрика, до меня дошло, что он совершенно распадается, – вспоминает она. – И я подумала: «Что же я наделала, связавшись с этой компанией сумасшедших, в которой он верховодит?»”
Перед тем как она покинула Фрайар-Парк, Джордж в последнем порыве нежности сказал ей, что она всегда может вернуться, если жизнь не сложится. Чтобы загладить впечатление от своего беззаботного кавера на “Bye Bye Love”, он позже послал Клэптону и ей записку, которая напомнила ей о том милом человеке, которого она когда-то знала: “Э+П Боже, благослови нас всех. С любовью от Дж.”.
В то лето она была с Клэптоном на Ямайке, где он записывался в своем новом регги-стиле, который уже принес ему прорывной сингл “I Shot The Sheriff”. Там ее навестила Крис О’Делл, ее единственная подруга во Фрайар-Парке, порхавшая от одного стойбища рок-мегазвезд к другому, словно Ариэль из “Бури”, только с кудряшками.
Подбадриваемая Крис, Патти позвонила во Фрайар-Парк, но именно в этот момент в комнату вошел Клэптон и решил, что она замышляет вернуться к Джорджу. Вспыхнула яростная ссора, которая закончилась тем, что Патти заперлась в ванной, а Клэптон так свирепо пнул дверь, что сломал себе палец на ноге.
К декабрю она переехала в его суррейский особняк Hurtwood Edge, чьи жалкие шесть спален и сад в пару акров казались крошечными после Фрайар-Парка. В отличие от вполне самостоятельного, находчивого Джорджа, Клэптон вел изнеженное существование, защищенный своим менеджером Роджером Форрестером от всех досадных проявлений реальности, – даже экзамен на вождение за него сдавал похожий на него роуди. Он не был способен справиться даже с самыми простыми делами: по всему дому Патти обнаруживала коробки, полные чеков за концерты на общую сумму в сотни тысяч фунтов, которые он не удосужился обналичить.
Если вся ее семья обожала Джорджа, то Клэптона, после его романа с ее младшей сестрой Полой, которую он использовал как подмену Патти, совершенно не жаловали, и он отвечал им взаимной холодностью. “Он ненавидел даже, когда моя мать или сестра Дженни просто звонили мне”, – вспоминает она.
Если Джордж никогда не был ревнивцем, по крайней мере до самых последних дней, то Клэптон оказался свирепым собственником и тайком следовал за ее машиной в Гилфорд – где они когда-то назначали свидания и куда она теперь ездила за покупками, – чтобы проверить, нет ли у нее свидания с кем-то другим.
Она не ожидала, что Джордж как-то объявится после возвращения из турне Dark Horse, но в Рождество он неожиданно появился в Хертвуд-Эдже – как раз когда они с Клэптоном и разнообразными гостями сидели за обеденным столом.
Клэптон был нераскаянным мясоедом, так что ей пришлось отказаться от вегетарианства, которое она практиковала с Джорджем, и теперь ей было стыдно, что он застал ее за поеданием индейки. Однако он сказал что-то шутливое на эту тему, принял ее предложение выпить вина и отведать рождественского пудинга, и дальше они разговаривали без малейшей неловкости. Только позже она подумала: как грустно, что у него, похоже, не было никакого другого места, куда пойти в Рождество.
Какое-то время длился неловкий переходный период, когда Клэптон чувствовал потребность все время извиняться за случившееся. “Я не разозлился на него, и, думаю, это всегда его раздражало, – скажет Джордж годы спустя, когда наконец решит подробно поговорить на эту тему. – Думаю, что в глубине души он хотел, чтобы это меня действительно вывело из себя, но этого не случилось… потому что иначе [Патти и мне] пришлось бы пройти через все эти ссоры и разводы. И… она ведь ушла, чтобы продолжать жить в том же стиле, к которому привыкла, и на самом деле для меня это было очень удобно”.
Помогало и то, что у него теперь появился новый романтический интерес, занимавший его на гораздо более глубоком уровне, чем что-либо прежде. Стоицизм, которому он научился в Индии, также несомненно пригодился, хотя даже йоги Гималаев могли бы почесать голову при виде причудливого нового треугольника, который пришел на смену прежнему, более традиционному. Но ведь йоги ничего не знали о бесконечно привилегированных рок-звездах или о том, что даже самый откровенный сексизм для них все еще не был преступлением.
Джордж и Эрик не просто остались друзьями – они еще больше сблизились, в то время как женщина, за благосклонность которой они когда-то бились на дуэли на гитарах, вдруг стала почти невидимой.
“Эти двое были так близки, – вспоминает Патти. – А я просто была кем-то, кто посередине”.
Глава 24
“И впервые на экране: Джордж Харрисон”
Еще до конца 1974 года Джордж привез Оливию Ариас во Фрайар-Парк на белом “роллс-ройсе”, доставшемся ему в наследство от Джона и Йоко, и начал знакомить ее с почти бескрайними садами, вездесущим благожелательным духом сэра Фрэнка Криспа и множеством его забавных загадок и шарад. Несмотря на невообразимую дистанцию, отделяющую все это от мексиканско-американского бэкграунда Оливии, она освоилась без малейшего труда.
Однако рабочий график Джорджа предполагал лишь самую краткую передышку, поскольку он был зажат в тисках между двумя лейблами звукозаписи. Не прошло и четырех месяцев после турне Dark Horse, как ему пришлось вернуться в голливудскую студию A&M, чтобы записать последний альбом для Apple, который освободил бы его для первого релиза под собственной маркой. В результате он пропустил первые взрывы нового саунда, которому суждено было изменить британский музыкальный бизнес не менее радикально, чем это сделали Beatles в 1963-м, пусть на этот раз без всякой мелодичности и шарма.
Безусловно, панк-рок был бунтом против сложности и духа экспериментаторства, которые они сами привнесли в
