его принцесса так боялись за эту тайну, нет, её я оставлю при себе, благо у меня хорошая память на цифры. Может быть, шанс поделиться ею представится — а может, и нет. Но обременять лорда Авертера ещё и этим… ему это не нужно, пусть себе живёт спокойно. Разве что магистру Эйгону можно было бы довериться… но и магистру нет до меня особого дела, что бы он там ни говорил. Так что с чего делать ему такие подарки?
Одним словом, листок с шифром я тоже сожгла. Переоделась в самое тёплое и немаркое платье, что нашла у себя, а Лиока заплела мне волосы. Накинула манто, надела простые меховые сапожки. И вышла из комнаты.
Гойдел Урбак маялся на пороге с таким лицом, словно у него начался острый приступ изжоги и геморроя одновременно: вероятно, сам не верил, что я всё-таки выйду целая и невредимая. Ни одного вопроса задавать ему я не стала, недавний эпизод со столом с его участием постаралась просто изгнать из памяти. Уже на выходе из замка я увидела вдруг внушительный силуэт лорда Ликора, изумилась где-то на периферии сознания: настолько я уже уверилась в том, что его нет в замке.
Лорд Ликор выглядел… страшно. Глаза — тёмные провалы, а лицо осунувшееся, бледное, постаревшее лет на десять. Он смотрел на меня, и я поразилась тому, какая разительная перемена случилась с ним с прошлой нашей встречи, где-то в глубине души напрочь отказываясь верить, будто это прощание со мной довело его до такого состояния. Он казался человеком, не спавшим как минимум двое суток.
Лорд Ликор подошёл ко мне и порывисто обнял, чуть рёбра не треснули.
— Прости меня, девочка. Прости меня, — зашептал он мне в ухо. — Прости!
Мне не за что было его прощать, и эти объятия оставили после себя только едва уловимый аромат недоумения и печали.
Дурманящий голову весенний воздух, ещё более свежий и сладкий, чем утром, опьянил меня. Вот с небом и солнцем мне хотелось прощаться, долго и нежно, совсем не так, как с обитателями замка Бэкхейм, который я покидала, вероятно, чтобы уже никогда сюда не вернуться.
Глава 61
Лорд Содель давно мне не снился. Пожалуй, только в первые полгода после его смерти я иногда видела его в снах, коротких, смазанных, бледных видениях, о которых ничего определённого потом нельзя было сказать толком. А сейчас я открыла глаза, снова и снова вспоминая свой сон, такой отчётливый и яркий, что понадобилось какое-то время, чтобы понять, какой сейчас год и где я нахожусь.
Во сне лорд Содель был, разумеется, жив, и я ощутила щемящее чувство тоски по небывалой защищённости, полной определённости, которые всегда испытывала рядом с ним. Мы сидели в той самой маленькой библиотеке, в замковом флигеле, он читал что-то, сложив ногу на ногу, с удобством устроившись в своём кресле, а я лежала на маленьком диванчике, повёрнутом сидением к стене, беспечно запрокинув руки за голову, слушая, как деловито шуршат страницы. А потом наступила тишина, и я приподнялась, выглядывая из своего укрытия.
Книга по-прежнему лежала на коленях моего хозяина, но он в неё уже не смотрел, уставившись куда-то в потолок. Среагировав на движение, с трудом перевёл взгляд на меня, будто не сразу вспомнив, кто перед ним. Улыбнулся, а тёмные глаза смотрели всё равно сквозь.
— Прости. Задумался.
— О чём? — спросила я. Он позволял мне подобные вольности, а я ими не злоупотребляла.
— Обо всём. О своей жизни. Как часто я бывал не прав. Сколько ошибок совершил.
— Все совершают ошибки, — ответила я, невольно подумав о себе самой. Возможно, мы оба были только ошибками друг друга. На тот момент, конечно, я-то всё ещё была уверена в том, что через четыре года обрету свободу, а до этого момента моя жизнь была довольно необременительна. Но, так или иначе, леди Кариса скорбной тенью скользила по замку, леди Асгая одаривала меня взглядами, полными невыразимого брезгливого отвращения, молодой Лавтур пожирал масляными глазами, а слуги презрительно шептались вслед.
— Мои ошибки стоили мне слишком дорого. Из-за одной из них я потерял сына. Как странно складывается жизнь: желая сохранить, я потерял. А в итоге оказался не нужен ни отцу, ни сыну, ни брату, — лорд Содель резко захлопнул книжку. — Ладно, что это я разнылся. Зато у меня есть ты.
…теперь, четыре года с лишним спустя, я лежала на узкой и жёсткой тюремной койке, закутавшись в колючее тонкое одеяло, и всё ещё пыталась убедить себя, что я не в замке Бэкхеймов, а в той самой Хорренхайской Темени, которой меня так злорадно пугали слуги. Здесь оказалось совсем не так страшно: очень холодно, но чисто, и никаких крыс. Внутреннее убранство камеры представляло собой кровать, каким-то образом привинченную к полу, с комплектом истёртого, но, опять же, чистого постельного белья, имелась маленькая тумбочка с книгой Истины на единственной полке и кувшином с водой сверху — и на этом всё. Закуток для гигиенических надобностей включал в себя, к моему изумлению, даже душ с едва тёплой водой. Никаких ванночек: вода из хитроумно торчащей из стены трубы текла прямо на пол и утекала через крошечное отверстие в полу. Возможно, отсутствие ванны было продиктовано исключительно практическими соображениями: чтобы заключенные до суда не утопились. Из косметических средств имелся кусок резко пахнущего, жирного на ощупь мыла, подобие гребня всего с тремя зубцами, и кусок ткани, очевидно, игравший роль полотенца. Я слышала, что заключенных на длительные сроки бреют налысо, но здесь в этом не было особого смысла. В Хорренхайской Темени обвиняемые пребывали недолго, до суда, после чего их отправляли на вертел безжалостной системы правосудия Хорренхая.
Наверное, мне полагалось рыдать о своей несчастной участи, но именно сейчас я вдруг расслабилась и перестала переживать о чём-либо вообще. Да, здесь из-за каменных стен и пола было холодно, а ещё — очень скучно, и я привыкла к ежедневному тщательному уходу за собой, хорошей еде, комфорту, но зато здесь от меня уже ничего не зависело. Три раза в день приносили еду, так что со своей жёсткой койки я поднималась только чтобы поесть, двигаясь, словно кукла, отгородившись безразличием от всего и вся.
Только этот сон из прошлого, приснившийся мне на четвёртую ночь, выбил меня из колеи, в которой было так тихо и безопасно, и я почувствовала, как вместе со мной проснулась тревога. Окутанная коконом этой тревоги я села на кровати, съела безвкусный завтрак, которого
