Джура сжался и изо всех сил ударил Кипчакбая ногой в живот. Кипчакбай упал. Невероятным усилием Джура разорвал веревки, разбросал стражу и подбежал к забору, но слуги Кипчакбая сбили его с ног.
— Отойдите, отойдите! — кричал, придя в себя, бледный от злости Кипчакбай. Он выхватил маузер.
— Почтенный Кипчакбай, вы все ещё считаете себя знатоком человеческих душ? — спросил, выходя из дома, высокий голубоглазый человек.
— Это большевик! — кричал Кипчакбай, размахивая маузером. — Он коммунист и чекист. Его необходимо убить.
— Не надо преувеличивать. Ведь он почти подросток. Говорят, ему нет и семнадцати лет. Имам Балбак поручил мне потолковать с ним. Сожалею, но мне придется обойтись без ваших песенных методов. Чтобы из камня высечь искру, надо крепко ударить кремнем. — Вряд ли ваша индийская практика поможет вам в этом случае, — ответил Кипчакбай, успокаиваясь. — Вы не знаете памирских горцев. Его уже пытали джигиты Тагая — его не сломила боль. Я взывал к его уму, пытался прельстить его богатством и славой — он, дикарь, не понял своей выгоды. Сейчас я нашел слабые струны его души. Это его самое уязвимое место. Но я подчиняюсь приказу имама. — Кипчакбай низко поклонился.
V
Потянулись мучительные дни. Теперь пленников по очереди часто уводили на допрос. Сквозь решетку в яму падал снег, и арестованные жались к стенам, дрожа от холода.
Джура стал ещё более молчаливым, угрюмым и раздражительным. Он похудел, кашлял и по целым дням неподвижно лежал на спине. Он так тосковал, что Саид как-то подсел к нему и сказал: — Эй, Джура, ты стал как баба. Хоть рассердись или ударь меня!
Это не развеселило Джуру. Не утешали его и обещания Чжао, что скоро настанет время, когда они возвратятся на родину. Узникам стали давать ещё меньше еды. Сторожа издевались над ними и бросали в них кусками дерева, будили их криками среди ночи, часто не давали воды. Все это делалось по приказанию Кипчакбая. Однажды Джура взял у Саида обломок ножа и вырезал из дерева собаку.
— Вот мой Тэке, — сказал он.
Чжао и Саид удивились тонкой работе. Деревянная собака очень походила на живую.
— Эту игрушку можно продать, — сказал практичный Саид. — Теперь ты, Джура, можешь кормить и себя и нас. Мы попросим сторожей, и они будут продавать твои изделия на базаре. Джура вырезал медведя, лису, хорька. Саид попросил у охраны отпустить его на базар. Ему ответили, что это им запрещено. Саид бросил наверх фигурки и попросил продать их, а на вырученные деньги купить им немного еды.
Узники нетерпеливо ждали. На третий день один из сторожей наклонился над ямой. Лицо его было в синяках, глаза красные. — Плохо! — сказал Чжао, увидев его злое лицо. — Я продал игрушки, — сказал сторож, — и выпил за ваше здоровье. Берите! — Он бросил им сверток.
Узники развернули его. Там были лепешки, немного мяса и вареного риса.
— Давайте опять игрушки — продам, — сказал сторож. — Только уговор: давайте мне одному!
Джура с увлечением вырезал деревянные фигурки: барса с двигающимися ногами, орла, голову которого можно было заменить головой человека. Деревянные орлы были у него в детстве, а барса с двигающимися ногами он придумал сам.
Однажды сторож, продав игрушки, отодвинул решетку и сказал: — Слушай, охотник! За твою игрушку — помнишь, ты вырезал девушку у костра и двух охотников, из которых один целится ей в грудь, а другой стоит возле двух собак, — хорошо заплатили. Вот вам еда! — И он сбросил сверток с лепешками и мясом. — А ты не знаешь, кто купил? — спросил Чжао. — Жена курбаши Тагая, красавица Зейнеб, — ответил сторож и задвинул решетку.
СТАРУХА КУРЛЯУШ ДЕЙСТВУЕТ
I
В одном из больших кишлаков Кашгарии в юрте собралось много женщин. Они чинно уселись у стен вокруг костра. На разостланном достурхане — скатерти лежали яства. Были здесь мурабба — мармелад из мелко нарезанной моркови, вымоченной в сахарном сиропе, кишалле — крем из толченого сахара, взбитый на яичном белке, и много других сладких и вкусных вещей. Угощала всех пожилая хозяйка юрты, жена Кипчакбая, у которой временно жила Зейнеб.
— Кушайте, кушайте! — повторяла хозяйка, подавая угощения. Разговор шел о Зейнеб. Ее красота вызывала зависть у присутствующих женщин.
— У неё дерзкие глаза, — шепнула одна, не найдя других пороков.
— И слишком маленькие руки, — вставила другая. — Она не сможет хорошо работать.
— Ее косы не настоящие. Разве могут быть такие длинные косы? W сказала третья.
— Она слишком громко смеется. Похоже, что мы должны смущаться, а не она, — добавила четвертая.
Все это говорилось шепотом, но так, чтобы Зейнеб слышала. Вначале она растерялась, но, услышав слова одной из женщин: «У неё был дружок, какой-то охотник», покраснела и рассердилась. Когда же Зейнеб злилась, она не боялась ничего и никого и могла нагрубить даже аксакалу, которого боялась больше всех. — Ты молодая девушка и должна радоваться, что курбаши Тагай вырвал тебя из бедности, чтобы приблизить к себе, дать тебе радость быть с нами, — сказала, обращаясь к Зейнеб, жена Кипчакбая.
— Я замужем! — сердито и гордо ответила Зейнеб. — Мой Джура — великий охотник. Я здесь нахожусь временно.
Жена Кипчакбая рассердилась, но с притворно-вежливой улыбкой продолжала:
— Ты ещё дика, дитя мое, но курбаши тебя приручит, как приручают беркутов и соколов. Он подарит тебе дорогие вещи, от которых ты будешь без ума и забудешь Джуру.
— Не хватит золота! — резко ответила Зейнеб и гордо подняла рукав халата, чтобы все видели два золотых браслета: один с красным камнем и второй — с желтым.
Все удивились, но жена Кипчакбая сказала:
— Курбаши Тагай тоже богат!
— Пхе! У Джуры во сто раз больше золота. Тагай против Джуры бедняк.
— Но курбаши Тагай такой сильный!
— Пхе! Джура во много раз сильнее, — отвечала Зейнеб. Гостьи смущенно переглядывались.
— Но курбаши Тагай такой меткий стрелок!
— Пхе! Джура — великий стрелок: он на лету сбивает улара, — отвечала Зейнеб.
— Но курбаши Тагай правоверный, и все чтут его! — Правоверный? А я вот не буду надевать паранджу, этот сплетенный в сетку конский хвост! Наш Мухаммед этого не завещал. Возмущенные гостьи поспешили уйти.
Об этом разговоре донесли Кипчакбаю, и он, завидуя положению Тагая, обрадовался случаю причинить ему неприятность. Утром он, пользуясь своим правом муллы, вызвал Тагая к себе. — Тебя считают славным и знаменитым, — сказал он, — а какая-то девчонка с Советского Памира всенародно позорит тебя. Если об этих разговорах узнает имам Балбак… — Кипчакбай многозначительно помолчал. — Ты знаменитый курбаши, а не можешь справиться со своей бабой, и она позорит тебя.
