Джонкиль вернулась в гостиную, где ей все-таки удалось отворить ставень. В окно хлынуло послеполуденное солнце. В соседней комнате она положила на пол надувную кровать, поставила лампу на батарейках, обогреватель, тут же положила свечи, которые нелегально провезла в особой коробочке, обитой изнутри мягким. Надувать кровать не стала, уселась на сложенную и, поскольку в этой комнате ставни не отпирались, перекусила в зеленоватой подводной полутьме — кое-какие припасы и лимонад у нее с собой имелись. Наевшись, Джонкиль извлекла из сумки книги, блокноты, лупу, ручки, карандаши, камеру и миниатюрный магнитофон.
После этого она громко обратилась к комнате — как до того обращалась к городу и дому:
— Итак, вот я и здесь.
Но ей не сиделось на месте. Смотритель, наверно, вот-вот появится, а до его прибытия, до совершения формальностей, она чувствовала себя незваной гостьей, да что там, незаконной захватчицей. Конечно, смотритель откроет ей все секреты палаццо, покажет голограммы, запечатлевшие обстановку палаццо во всей его роскоши, и костюмированные сценки из жизни, которая тут когда-то была, расскажет, где потайные ходы и комнаты, которые здесь наверняка должны быть.
Джонкиль устала: ей сегодня пришлось подняться в три часа ночи, чтобы поспеть на катер, и это после прощальной вечеринки накануне отъезда. Она расстелила кровать, подложила под голову надувную подушку, улеглась. Из-под полуопущенных век она видела прошитую тонкими солнечными полосками комнату. Шуршали по ставням плети плюща.
Ей приснилось, что она поднимается по какой-то лестнице, и лестница эта во сне показалась Джонкиль незнакомой. У подножия лестницы на верхушке мраморной колонны синел глобус из какого-то аквамаринового камня, а на нем Джонкиль разглядела неизвестные моря и материки. Она откуда-то знала, что этот глобус — неточная, наугад составленная в восемнадцатом веке карта планеты Венеры и что палаццо каким-то неуловимым образом связано с Венерой. Поднимаясь по лестнице, Джонкиль то и дело щурилась, когда в глаза били случайные лучики света, просачиваясь сквозь ставни. Она ощущала, что кто-то идет с ней бок о бок, но не по ступенькам, а как бы внутри облупленной стены, по левую руку от лестницы. Уже почти достигнув верхней площадки, которая терялась в темноте, Джонкиль увидела в стене стрельчатое, в мелком переплете, окно молочного стекла; вряд ли сквозь него удалось бы что-то разглядеть, потому что стекло к тому же покрывали натеки свечного воска. И все же, поравнявшись с окном, Джонкиль всмотрелась. Там, за стеклом, смутно маячила какая-то фигура — кажется, женская…
Джонкиль вскинулась: ее разбудили шаги смотрителя, простучавшие в тишине дома.
Обязанности смотрителя исполняла женщина, которая почему-то даже не представилась и не объяснила причин своего опоздания. Она вручила Джонкиль небольшой ящичек — электронный путеводитель, он же руководство по пользованию домом, объяснила, как пользоваться кнопками. На мониторе до обидного быстро промчались и исчезли видении комнат в полном убранстве — голограммы, которые можно спроецировать на каждую комнату и как наяву окунуться в былое. В ящичке хранились и факсимиле всех документов, касающихся истории палаццо. Но Джонкиль и так уже знала почти все.
— Так, еще есть помещения наверху, чердаки. Вот главный ключ.
Смотрительница показала Джонкиль потайную лестницу, что вела на самый верх дома. Лестницу из сна она не напоминала — узкая, винтовая, точно на колокольне. Больше запертых помещений в доме не было.
— Если вам потребуется что-то еще, отправляйтесь в будку на площади. Вот код к автомату.
Джонкиль смотрительница не понравилась: плотная тетка средних лет, никакого обаяния, а главное — хотя она знает все о палаццо, но ничего в нем не понимает. Вон как неодобрительно глядит по сторонам. Уж наверняка эта тетка живет в одной из современных золотых башен со всеми удобствами по ту сторону лагуны, а они только отсюда, в золотой дымке, кажутся старинными и романтичными, хотя на самом деле — ничего подобного.
— А кто побывал здесь последним, до меня? — поинтересовалась Джонкиль. — Кто-нибудь приходил?
— В последний юбилей города, кажется, заезжал один посетитель. Ему хватило и дня — по-моему, он изучал росписи.
Джонкиль улыбнулась, довольная, что дом в ее распоряжении, потому что последний юбилей города был двадцать лет назад — почти столько же, сколько она живет на свете.
Когда смотрительница ушла, Джонкиль вздохнула с облегчением и отправилась в новый обход палаццо, ничуть не нервничая из-за тишины. Теперь она знала, как отпирать ставни, впускала в комнаты свет и рассматривала резные узоры. Как она и ожидала, большая часть резьбы пострадала от времени. Кроме того, она пролистала голограммы в путеводителе по дому, полюбовалась на пышную обстановку — мебель, занавеси и на разодетые фигуры, занятые беседой или трапезой среди всей этой роскоши. При взгляде на голограммы палаццо казалось таким живым, что мысль о призраках даже и не закрадывалась в голову. Картинку с балом-маскарадом при свечах Джонкиль решила приберечь на потом, чтобы посмотреть на нее вечером, в более подходящей обстановке.
День склонился к вечеру, и на водную гладь лег зеленовато-янтарный свет. Небо затопил химически-розовый закат, проступая постепенно, точно фотография в проявке. Над садом взошла вечерняя звезда, Венера.
Джонкиль поднялась по винтовой лестнице на чердак.
Ключ повернулся в двери легко, но сам чердак гостью разочаровал — это была анфилада помещений с высоким потолком, таких темных, что луч фонарика пронзал мрак, будто лезвие меча. Повсюду паутина, комки пыли, резко, отвратительно пахнущая гнилью плесень, от которой просто передергивало. И пустота. Какие-то клочья непонятно чего свисали с балок — знамена? драпировки? На одной из стен обнаружился гобелен в раме, но такой потускневший, что изображения было не разобрать, и, видимо, не поддающийся восстановлению. Джонкиль задумчиво побродила по заброшенному чердаку, жалея его:
— Бедный ты, бедный, до чего дошел, какой запущенный…
И вдруг наткнулась на сундук из странно холодного черного дерева.
— А это что у нас такое? — спросила она сундук.
Длинный, низкий, резьба на крышке уже начала крошиться… Какие-то непонятные плоды и венки…
Очертания сундука показались Джонкиль смутно знакомыми, как и изображенные плоды. Лимоны и гранаты, кажется? Может, они считались венерианскими фруктами? Когда-то в Палаццо Планет жил звездочет Иоганнус, одержимый Венерой, о которой ничего не знал, а лишь гадал, и нее убранство дома, так или иначе, соотносилось с единственным предметом его помыслов. В своих трактатах Иоганнус утверждал, что ему удалось изучить поверхность планеты, глядя в телескоп, и будто бы видел он плотные облака, которые медленно разошлись и показали ему дно высохшего, а некогда бескрайнего моря — причудливый рельеф с горами, впадинами, кратерами. «Зерцало Венеры — ее море», — писал Иоганнус. Он зарисовал увиденное, но позже его рисунки были утрачены, как большая часть трудов звездочета, по слухам, все его труды сожгли, а сам Иоганнус еще при жизни обратился в призрак палаццо и безумным седым старцем бродил но пустынным покоям, бормотал себе под нос, ждал, когда взойдут звезды. Умер он в больнице для бедных, нищим и сумасшедшим. Прислуга звездочета, опасаясь неблагонадежности его трудов, сожгла все рисунки и записи, попортила убранство палаццо.
