Джонкиль попыталась поднять крышку сундука, но та не поддавалась.
— Ты что же, заперт?
Однако, осмотрев сундук, замка она не обнаружила — видимо, крышка или туго отходила, или просто разбухла от сырости.
— Ну, я еще вернусь, — пообещала сундуку Джонкиль.
Когда-то она написала небольшую курсовую про звездочета Иоганнуса — обычную прилежную ученическую работу, больше напоминающую письма, какие раз в году старательные внучки пишут дряхлым дедушкам. Она, конечно, ценила вклад Иоганнуса в культуру — если бы не он, не любоваться бы ей остатками этой красоты, — но сам звездочет как личность Джонкиль не особенно волновал. Другое дело палаццо! Вот можно включить путеводитель и проиграть на нем сценки из жизни звездочета, вплоть до последних его дней, до самого разгрома палаццо. Но Джонкиль не хотелось включать эту запись. Для нее Иоганнус был лишь придатком палаццо, а дом она воспринимала как отдельное живое существо, которое само себя украсило. Поэтому трактаты и рисунки Иоганнуса не представляли для нее живого интереса, и их утрата ее нимало не огорчала.
— Да, — повторила Джонкиль ящику, — вот как вернусь сюда с ломиком и вскрою тебя! И горе тебе, если внутри не окажется ничего любопытного!
Скорее всего сундук, конечно, пуст.
На лагуну и город опустилась ночь. Башни на той стороне лагуны потонули во мраке — они устроены так, чтобы не светиться и не портить пейзаж. Лишь кое-где в старом городе просачивался из окна и отражался в воде тусклый свет. Ночная тишина была совсем не такой, как дневная.
Джонкиль, напевая, ждала, пока дорожная плитка готовила ей отбивную; налила себе бокал вина (восстановленного в точном соответствии с рецептами времен Иоганнуса) и прошла в гостиную. Там она включила голограмму — воспроизведение бала-маскарада.
И вот гостиная в мгновение ока помолодела на двести лет. Повсюду засверкала позолота, и золотыми бриллиантами расцвели огоньки свечей на восковых стеблях, а на потолке теперь резвились дельфины и горлицы, окружая морскую богиню, что плыла по волнам в ладье из гигантской ракушки. За распахнутыми окнами раскинулся ночной город — засияли фонари под хрустальными колпаками, и поплыли по черным чернилам лагуны яркие гондолы, и над всем этим зазвенели переливы мандолин. Да и сама гостиная наполнилась голосами — загудела, как золоченый улей. Джонкиль не удавалось разобрать ни слова в общем гуле. Время от времени то гам, то сям раздавался всплеск смеха, а еще до нее доносилась музыка. Но танцевать пока никто не танцевал. А может, они и вовсе не будут танцевать, ведь они совсем другие, эти существа из иного мира, разодетые в парчу, шелка, бархат, сверкающие золотым и серебряным шитьем, белизной и чернотой, унизанные драгоценностями, похожими на брызги воды. Вместо лиц у них были маски — головы рогатых оленей и цапель с плюмажами из перьев, бархатные кошачьи морды цвета полуночи, и солнечные львиные, и лунные — снежных барсов; личины ангелов, демонов, порождений морских глубин, будто только что вынырнувших из лагуны, и древних скарабеев. Все они, беседуя, смеясь, прохаживались по гостиной, пили кровавое вино из хрустальных тюльпанов, обмахивались веерами из павлиньих перьев и пальмовых листьев.
Джонкиль устроилась в уголке гостиной. Она могла бы пройти сквозь любого из призрачных гостей, которых изображали актеры в голографической записи, спроецированной на старую гостиную, — актеры в нарядах, искусно повторявших старину, в фальшивых драгоценностях, но она предпочитала держаться в сторонке, прихлебывая вино и тихонько напевая что-то свое под звуки мандолин.
После звездочета Иоганнуса в доме поселились другие люди, но и они умерли, когда пришел их черед, и вот теперь все они чередой проходили перед Джонкиль: богатая дама, принц, их друзья и враги, маскарады и балы, ужины и концерты.
Динькнул сигнал походной плитки, и Джонкиль выключила двести актеров в роскошных нарядах, тысячи сверкающих стразов и огней и пошла ужинать. Уплетая отбивную, она свободной рукой строчила в блокноте: «На голограмме все слишком уж красивое. Завтра сфотографирую сохранившуюся резьбу». Потом повторила написанное вслух.
Ей приснилось, будто она на чердаке, озаренном слабым, призрачным светом, — быть может, лунные лучи просочились сквозь ставни или щелястые ветхие стены. Снизу доносилась музыка, смех, голоса — шум голографического бала, который она забыла отключить. Джонкиль снилось, что она смотрит на сундук из черного дерева, и вдруг до нее доходит, что открывать его собственноручно вовсе не обязательно. Внизу, в гостиной, бронзовые часы пробили полночь — время снимать маски. В пыльной тишине чердака что-то приглушенно щелкнуло, и крышка сундука начала медленно подниматься. Джонкиль сразу сообразила, что же это ей напоминает. Какая-то неясная, смутная тень медленно села в фобу — видно было лишь, что она стройна, да еще — блеск глаз, устремленных на Джонкиль, вернее, белков.
Крышка гроба с грохотом рухнула на пол.
Джонкиль вскинулась и проснулась. Она сидела на своей надувной кровати, стиснув руками собственное горло и задрав голову к потолку.
— Просто сон, — громко объявила она.
Она зажгла лампу на батарейках, и маленькая комната проступила из тьмы. В доме царила тишина. За запертыми дверями спала пустая гостиная.
— Глупости, — сказала себе Джонкиль, легла поудобнее и принялась за чтение книги, не имевшей ни малейшего отношения к Палаццо Планет, и читала, пока не уснула, забыв погасить свет.
Площадь представляла собой сплошные развалины, и поскольку со стороны лагуны здания сохранились неплохо, то эти руины оказывались для путешественника полной неожиданностью. От домов на площади уцелели лишь остовы, верхние этажи провалились в нижние или обрушились на площадь, завалив ее обломками. Кое-где виднелись статуи, позеленевшие от времени, утратившие первоначальную позолоту. От плитки, которой когда-то вымостили площадь, тоже осталось одно название. И повсюду птичий помет. А посреди площади торчала будка, неподвластная разрушениям.
Джонкиль вошла в будку, включила связь со справочным и сердито заявила:
— Я обнаружила на чердаке сундук, и мне никак его не открыть! В путеводителе по дому он упомянут. Там написано: сундук-обманка, материал: черное дерево, одна штука.
— Вот поэтому вам его и не открыть, — объяснили ей. — В том-то и состоит шутка, обманка: это имитация сундука. Чаще всего они вырезаны из цельного куска дерева и открыть их нельзя. И внутри там ничего нет.
— Вовсе нет, некоторые сундуки-обманки отпираются. А этот к тому же полый, не цельный.
