по личным задумкам, несговорчивость поставщиков. Владелец зеленой лавки всегда находил выход после созерцания Унны.
Он опустился на скамейку, облокотился левой рукой на металлический подлокотник. Прохладный воздух освежал. Максвелл кинул взгляд через реку, на другой берег.
Вдалеке возвышалась Часовая башня. Огромное здание с гигантскими часами на четырех стенах. О ней ходило много слухов. Одни называли башню артефактом для отмотки времени. Император принимал судьбоносное решение и наблюдал за последствиями. Если они его не устраивали, возвращал все вспять. Другие считали, что башня позволяла владыке заглядывать в будущее.
Многие практики в столице нарочно распространяли слухи. Отводили подозрения родных и знакомых. Максвелл был выше этого. Столь грязный трюк умолял его достоинство.
Владелец зеленой лавки вытащил из жилета часы и посмотрел время на башне.
«Двадцать часов, двенадцать минут», — завел карманные часы и положил в карман.
Работа сделана. Можно возвращаться домой. Потом. Сейчас он немного отдохнет на свежем воздухе, насладится ночной Унной.
Часы пробили двадцать один час. Владелец зеленой лавки закрыл за собой дверь. За стойкой Максвелл подошел к металлическому цилиндру размером немногим больше чайника. Потянул на себя ручку на нижнем основании. Выдвинулся круг с птичьим кормом. Хватало на пару дней. Задвинул обратно. По ту сторону послышались приглушенные визги.
Он закатил глаза. Месяц назад владелец лавки купил у Джеймса Вельвова — местного проскисиолога — фею для проверки покупателей. Максвелл настойчиво попросил тихого зверя. Грязный торгаш прислал ему канарейку! Певчую птицу! Пришлось соорудить закрытую клетку. Для сокрытия подозрительно молчаливой канарейки и избавления от шпионажа со стороны Джеймса.
Максвелл зашел в дом, повесил на вешалку плащ и цилиндр, вернул трость в вазу к «сестрам». В доме ему не нужно оружие. Весь дом был оружием. Неприступной крепостью или последним пристанищем.
Он направился к лестнице на второй этаж. Шагнул к камину и повернул статуэтку прелестной дамы ровно на сорок пять градусов. Ни щелчка, ни звонка не последовало.
Владелец лавки толкнул стенку под лестницей и отступил. Незаметная дверь отворилась на него, открыла проход в подвал. Святую святых. Рабочее место. Стянул белые перчатки и положил в карман брюк. Медленно спустился. Дорогу освещали мана-лампы.
Подвал по размерам не уступал гостиной. Просторное пространство, операционный стол посередине, шкафы со склянками вдоль стен, вешалка на входе и лампы. Много ламп. В подвале было светло, как днем в безоблачную погоду.
Максвелл снял с вешалки фартук, накинул на себя, переобул блестящие черные туфли на резиновые сапоги, натянул на руки перчатки, взял со стола маску и очки. Помазал под носом мазью с едким запахом.
На столе лежал бледный голый мужчина. По виду ему было около сорока. Может, пятьдесят. Ран не виднелось. На руках Максвелл усмотрел шрамы. Прильнул к пальцам. Под ногтями собралась грязь. Он поморщился.
Владелец лавки выкупал трупы на местном кладбище. Забытые и никому не нужные бродяги. Одиночки. Гимназии и школы нередко покупали недавно умерших для уроков анатомии. Максвелл подражал им. Говорил, что тела нужны для испытаний мазей, шампуней и гелей. Ему охотно верили. Все знали Максвелла Илинова как хозяина зеленой лавки, который сам изготавливал некоторые товары.
Он использовал трупы для практики. Каждый тауматург в начале пути избирал дисциплину. За Максвелла ее выбрал отец.
Дед практиковал филакторику, создавал зачарованные инструменты и продавал. Среди обычных людей он славился умелым кузнецом. От него отец научился основам. Аллан Илинов наплевал на наследие и открыл зеленую лавку. С головой ушел в алхимию. Беспечный мечтатель верил, что ману можно превратить во что угодно. Он надеялся обойти первый закон тауматургии — невозможность создать что-то из ничего.
Взгляд метнулся к одному из шкафов. Полки ломились от банок с желтой слизью — итогов исследований отца. Аллан научился сцеживать ману в слизь и создавать из нее мана-батарейки. Полезно. Максвелл использовал их для запитки тростей и других приборов.
Отец потратил на это всю жизнь. Всю жизнь на то, что артефакты выделяют при работе. Алхимик разочаровался.
Он преследовал иную цель. Такую же великую, но достижимую. Максвелл жаждал бессмертия.
Взял со стола блестящий скальпель и поднес к ноге. Вонзил в кожу и уверенным движением провел черту. Вытащил из плоти. Рана выросла и углубилась, нога отделилась от тела ударом невидимого лезвия. Один легкий надрез рассекал мышцы и кости, как солому.
Алхимик проделал то же самое с другими конечностями. Взял отполированный молоток с четырьмя новыми гвоздями и вбил в «громоотводы». Измерил вес и записал на небольшом листке. Опустил их на тележку и покатил к металлической двери.
За ней на крюках висели куски плоти. В основном людские. Холод пробирал до костей.
Отец использовал зверей, и отдача нередко била в него. Максвелл не желал рисковать. Мертвые люди отлично подходили под «громоотводы». Алхимик подъехал к свободным крюкам и закрепил конечности. Он выбежал из холодильника. Не хватало еще заболеть. Оставил тележку рядом с дверью и вернулся к телу.
Поднял скальпель. Другой. Для вскрытия грудной клетки. Вонзил ровно по середине и провел до живота. После глухого хруста костей Максвелл раскрыл грудь мертвеца, словно сундук с сокровищами.
Сердце, легкие, слишком большая печень, желудок. Внутри прятались ответы к загадке бессмертия. Алхимик вскрывал животных и заметил одну особенность — строение зверей до безумия походило на людей. Те же органы, те же мышцы и кости. Один в один. Собраны по-разному из одних и тех же запчастей. Будто творец продумал человека и распространил строение на животных.
«Жалкая халтура. Знаешь, это очень, очень, очень оскорбительно», — ожили в памяти слова одной феи.
Ученые назвали это «взрывом изменений». У всех живых существ был один
