Точнее всего охарактеризовала ситуацию, выступая в парламенте, британская королева Елизавета:
— Теперь, господа, из-за некомпетентности наших политиков, Британия вынуждена расплачиваться за нефть деньгами с портретом Ленина.
В палате лордов случилось несколько инфарктов и инсультов.
На самом деле, для международных расчётов выпускалась специальная «деидеологизированная» серия банкнот, с изображениями культурных достопримечательностей Москвы, Ленинграда и других городов СССР. Их обмен на «внутренние рубли» строго контролировался, чтобы не создавать негативного влияния на экономику страны.
США в этом отношении было проще — у них имелась собственная нефтедобывающая промышленность. (Активное расширение нефтедобычи в Саудовской Аравии началось после 1963 г, до того экспорт арабской нефти в США был незначительным. Масштабное «подсаживание» США на арабскую нефть началось с середины 60-х)
Британское адмиралтейство вышло с официальным предложением послать флот в Персидский залив и «положить конец возмутительным выходкам арабов и красных».
— Какой флот? — спросил премьер Макмиллан. — Один флот вы уже потеряли при Порт-Саиде. У вас что, ещё один завалялся?
В конце 40-х и начале 50-х Великобритания, находившаяся в экономическом кризисе после войны, очень сильно сократила численность флота, в частности, отправив на слом линкоры, распродав старые авианосцы военной постройки и законсервировав новые.
Наконец, «вишенкой на торте» стала для Запада передача Грецией под совместный контроль проливов Босфор и Дарданеллы. Официально Британия не имела никакого отношения к проливам, и не могла указывать Греции или Турции, как строить политику в отношении этой важнейшей артерии международного судоходства. Фактически, с момента появления у России флота, англичане стремились любыми путями перекрыть ему выход в Средиземное море.
Официально в отношении проливов продолжала действовать Конвенция Монтрё, что было подтверждено Грецией. Но в Конвенции имелся ключевой пункт: «В случае войны Турция закрывает проливы». Все в НАТО понимали, что в случае войны теперь советский флот имеет свободный проход в Средиземное море.
Премьер Макмиллан едва ли не в ультимативной форме потребовал от Эйзенхауэра «немедленно послать 6-й флот и отбить проливы». Не будь форма обращения столь истеричной, Айк, вероятнее всего, прислушался бы к Макмиллану и предпринял более активные действия. Но, выслушав англичанина, президент спросил:
— То есть вы, господин премьер, предлагаете Соединённым Штатам начать третью мировую войну из-за какой-то канавы в Турции, по берегам которой пасутся козы? А сами желаете остаться в стороне и чистенькими? Попробуйте ещё разок сами, можно — вместе с французами. Если они будут такими идиотами, что поведутся на такую авантюру снова. У Соединённых Штатов есть более неотложные проблемы. Кстати, у вас не найдётся затычки для этого чёртова вулкана?
Британская пресса на все лады разливалась едкими комментариями, требуя от правительства «сделать хоть что-нибудь для защиты от красной чумы». Серов ежедневно приносил Хрущёву переводы передовиц из западных газет. Никита Сергеевич только посмеивался:
— Если империалисты нас ругают и открыто ненавидят — значит, мы всё делаем правильно. Вот если они будут нас хвалить — это уже повод для беспокойства. Ведь ненавидеть нас они всё равно не перестанут.
Масла в огонь периодически подливал канал ONN и подконтрольные ему издания. На следующий день после инициативы британского адмиралтейства насчёт отправки флота в Персидский залив, в нескольких газетах напечатали карту Британии, на которой условными символами в виде ядерных грибов были обозначены места ракетных ударов, достаточных для уничтожения страны как субъекта мировой политики. Всего «грибов» на карте было пять.
В отличие от европейской прессы, американская вела себя заметно спокойнее. Нефтяной кризис Америке не угрожал. К тому же, когда стала известна информация об угрозе извержения Йеллоустоуна, общественность переключилась на неё. Разумеется, Эйзенхауэра на очередной пресс-конференции спросили:
— Господин президент, почему вы не настояли на том, чтобы красные оставили Дарданеллы? Как вы могли допустить подобное усиление противника?
На что Айк, к невероятному изумлению прессы, ответил:
— Потому что я убедился лично, что Советский Союз нам не противник. С нашими ядерными силами мы можем за один день уничтожить красных. Это знают они сами, и это знаем мы. Но противник никогда не стал бы предупреждать нас о грозящей нашей стране смертельной опасности. Он постарался бы использовать природу в своих целях, и сделал бы это внезапно. Да, господа, на Санторини я получил информацию об угрозе Йеллоустоуна. Получил её лично от Первого секретаря Хрущёва. Точнее, от учёных из состава советской делегации, в его присутствии. Чтобы не волновать общественность раньше времени, я поручил Национальной геологической службе всё тщательно проверить.
— Исследования ещё не завершены, но в целом прогнозы русских учёных подтверждаются. К сожалению, эта информация стала достоянием общественности раньше времени и вызвала лишнюю панику. Извержение произойдёт не завтра, и не через год. Возможно, природе потребуются десятилетия или даже столетия, чтобы накопить достаточно сил. Но у нас появилась проблема, более важная, чем мифическая «красная угроза».
— Это не означает, что мы остановим какие-либо военные программы или побежим брататься с красными. Превосходство Америки должно оставаться неоспоримым, чтобы ни у кого не возникало даже мысли о возможности безнаказанного нападения.
В действительности Айк был далеко не так самоуверен, как пытался выглядеть на публике. Эти слова были необходимым реверансом в сторону военно-промышленного комплекса. Не сделав подобной оговорки, Эйзенхауэр недолго оставался бы президентом. Но после подобного заявления на высшем уровне греко-турецкий конфликт и прочие события на Ближнем и Среднем Востоке были в США надолго забыты. Всеобщее внимание теперь привлекал Йеллоустоун.
Совсем иначе реагировала на события русская эмигрантская пресса, прежде всего — во Франции. Но и в ней мнения разделились диаметрально противоположно. Возмутителем спокойствия стал Святейший Архиепископ Константинополя — Нового Рима и Вселенский Патриарх Афинагор.
Патриарх Афинагор был человеком более чем оригинальным. Он был сторонником сближения православия и католицизма, а также не признавал существования ереси в принципе, прямо говоря:
— А я не вижу их (ереси) нигде! Я вижу лишь истины, частичные, урезанные, оказавшиеся иной раз не на месте и притязающие на то, чтобы уловить и заключить в себе неисчерпаемую тайну...
Турецкий геноцид греков стал для патриарха Афинагора личной трагедией, а стремительные действия Греции при поддержке СССР и балканских государств, для восстановления законности патриарх провозгласил «Великим Крестовым походом против воинства диавола», и, разумеется, всячески приветствовал. Он обратился к руководству Русской Православной Церкви за Границей, и ко всей русской диаспоре, с призывом «возрадоваться возвращению Константинополя в лоно истинной церкви и изгнанию бесов». Патриарх зачитал своё обращение перед несколькими десятками иностранных корреспондентов сразу после торжественного молебна в соборе Святой Софии в Константинополе.
Русская эмигрантская пресса в Европе и США откликнулась на его обращение весьма характерным образом: «Насколько горька бывает ирония судьбы... 500-летние чаяния православного христианства исполнены волей красного коммунистического Молоха. Безбожный кровавый флаг с серпом и молотом ныне реет над святым для каждого русского сердца Константинополем».
Над зонами Босфора и Дарданелл, согласно советско-греческому договору, совместно оборонявшихся греческими и советскими войсками, действительно были подняты на рядом стоящих флагштоках флаги СССР и Греции.
Выходившая в Нью-Йорке эмигрантская газета «Новое русское слово» опубликовала карикатуру: «Хрущёв прибивает щит к воротам Царьграда».
Однако, как и в случае с Суэцким кризисом, часть эмигрантской диаспоры, особенно — бывшие офицеры царской армии и флота, открыто восхищались действиями греческой армии. О роли интербригад в этом наступлении стало известно значительно позже. Первоначально все считали, что Греция лишь получила во временное пользование по ленд-лизу советскую военную технику, а также поддержку с воздуха и моря.
Взятие Стамбула в течение двух дней, с форсированием Босфора, было названо шедевром тактической мысли — никому и в голову не пришло, что турки, испугавшись ответных погромов, попросту всё бросили и сбежали, заблокировав толпами беженцев дороги, что не позволило вовремя доставить подкрепления.
