Ваше благородье… — мальчишка смотрел с полусонным непониманием и это раздражило полковника.
— Ты чего, подлец, пялишься на меня, а⁈ — он погрозил мальчишке плёткой, — Ну-ка, зови давай кого из прислуги, пускай мне ужин приготовят, — малец испуганно попятился обратно в полутёмный коридорчик, — Да не надобно там огородов городить, пускай мяса холодного, да настойки подадут и достаточно, — крикнул ему вслед Пётр Никифорович.
Толстая баба принесла полковнику деревянное блюдо с холодным куском бараньего бока и миску квашеной капусты с брусникой. Она подошла к буфету и достала из него графин с настойкой. Поставила графин на стол и пробурчала хмуро:
— Вот же, ваше благородье, графинчик-то в буфете у вас имеется, — в голосе её были слышны нотки недовольного недоумения.
— Ты того… — полковник с осторожностью посмотрел на бабу, — Иди уже, сам себе налью… — он не решился грозить этой бабе, уж больно здорова и сонна она была, чего бы ещё не выкинула с дуру-то.
Отрезая и прожёвывая кусочки баранины Пётр Никифорович размышлял. Он вспомнил одного из заводских мастеровых, который при посещении полковником заводской территории суетился услужливо рядом с ним и норовил всё подсказать да подсобить. По всему виду было ясно, что этот мастеровой здесь имеет свои угодливые наклонности и мог вполне сгодиться для плана Жаботинского. Пётр Никифорович решил, что завтра разыщет этого мужичка и проведёт с ним предварительную беседу, прощупает мужичка за нутро, так сказать, и посмотрит, не ошибся ли Пётр Никифорович в своих наблюдениях.
* * *
Утром первым делом Жаботинский отправился на заводскую территорию с намерением разыскать того самого угодливого мужичка-мастерового. Проходя мимо нового цеха Пётр Никифорович обратил внимание, что паровая машина была уже установлена и даже по всем признакам испытана. Это ещё больше раздражило полковника и он быстрым шагом направился к старым цехам, где суетились рабочие и судя по всему готовились какие-то строительные работы. Шлакоблочные кирпичи, ряд которых Жаботинский видел в прошлый свой приход сюда, прибавили в количестве и полковник с гневным недоумением закричал на работающих мужиков:
— Это что здесь такое происходит⁈ Кто позволил кирпичи выделывать⁈
От работников отделился один, который видно был здесь за главного, и подойдя к Жаботинскому, слегка поклонившись ответил:
— Так Иван Иваныч велел работы продолжать, ваше благородье…
— Я в прошлый раз приказал все работы прекратить немедля! — оборвал его Пётр Никифорович, — С какой это стати мои приказы не исполняются в точности⁈
— Так оно ж не ведомо нам… — растерянно проговорил мужик, — Мы люди подневольные, нам сказано, мы делаем…
— Прекратить немедля! — резко выкрикнул Пётр Никифорович.
Рабочие в недоумении остановились и смотрели на полковника. Тут они стали поглядывать ему за спину и Жаботинский обернувшись увидел приближающегося мужика. Подойдя тот тоже слегка поклонился и заговорил:
— Ваше благородье, вы с инспекцией или каким приказом от генерал-майора? — это был Фёдор.
— Кто позволил кирпич из шлака казённого выделывать⁈ Я в прошлый раз приказал прекратить сие производство! — полковника возмутило такое свободное обращение к нему мужика, но грозить он не решился, так как вокруг уже собрались другие рабочие и угрюмо смотрели на полковника.
— Так Иван Иваныч приказал работы продолжить, — пояснил Фёдор, — Сам начальник Колывано-Воскресенских производств наших был здесь, генерал-майор самолично, с инспекцией, он и повелел кирпич из шлака выделывать, да ещё и дополнительно, дабы на строительство посёлка заводского часть уходила.
— Генерал-майор? — осекся Жаботинский, но вдруг увидел за спинами рабочих того самого угодливого мужичка, — Ладно, делайте… Вон ты, — он плёткой указал на интересующего его мужичка, — Иди-ка сюда…
Мужичок с испугом протиснулся сквозь рабочих и вопросительно уставился на Петра Никифоровича.
— Пойдём-ка со мной, приказание имеется для исполнения, а ты, как я вижу, для сего подойдёшь, раз с другими не работаешь!
— Так я ж, ваше благородье… — забормотал ещё более испугавшись мужичишка, — Я ж того… на шлаке приказание исполняю…
— Ничего, подмените его пока, всё равно ты вон какой мелкий да тощий, проку от твоего исполнения приказания сего явно немного, — оборвал недоуменное бормотание мужичка Жаботинский и то поплёлся за полковником с недоуменно-испуганным видом идущего на проку за неизвестное преступление.
На выходе с заводской территории Пётр Никифорович остановился и резко обернулся к мужичку:
— Ты, как мне помнится, в прошлый мой приход довольно сообразительно угождал моей инспекции?
— Ваше благородье… моё ж дело мелкое, угодить вашему достоинству мне по положению своему ничтожному положено… — мужичок немного расслабился, понимая, что внимание полковника вызвано не гневом, а какой-то иной причиной.
— Это ты верно говоришь, — одобрительно сказал Пётр Никифорович, — А что же ты скажешь о службе своей при сем заводе? Есть ли жалобы какие на начальствующих из подлого сословия которые?
— Так оно ж разве… так вот сразу-то и не скажешь… — осторожно проговорил мужичок.
— Так, а ты не сразу, а поразмысли хорошенько, — настойчиво надавил на мужичка полковник, — Ты сам-то откуда будешь, местный или приезжий по росписям казённым?
— Так оно ж…
— Ну-ну, давай, говори, не бойся, я же ведь сразу подметил, что жизнью тебя видно потрепало, да по-христианскому моему милосердному расположению ещё в прошлый раз подумал расспрос учинить. Вот, сейчас и время подходящее подошло, да смотри только, моё расположение-то не долго длится, ежели умолчать думаешь да неправду мне изложишь ежели… Так откуда ты родом, да как сюда попал?
— Так оно ж… ваше благородье… — мужичок немного опасливо глянул в сторону заводской территории.
— Сказал же, не бойся, говори как есть! — начал раздражаться Жаботинский.
— Да дело-то моё простое… — решился наконец мужичок, — Еще в тыша семсот сорок седьмом годе, по усмотрению управителя, определен я ко окончанию второй ревизии во Пскове, где начал претерпевать на чужой стороне от пятнадцатилетнего своего возраста всякие нужды и оскорбления…
— И что ж, как ты претерпевал-то, голодом или нуждой какой другой? — подбодрил Пётр Никифорович рассказ мужичка.
— Так всячески сие приходилось-то… Притом же по скудости своей носил одежду нужную, совсем бедную да убогую… Кафтан там какой сермяжный и камзольчик суконный, да бахилки тонкие мягкие из кожи худой… Хоть иногда и сапоги приходились, да ведь всё убогие и хлипкие… А между же тем сносил одни крестьянские суконки, портянками сими суконными в лапти обуваясь…
— Так,
