а что ж, разве тебе по работным делам одёжу не выдавали, управляющие-то твои?
— Так звери ведь почти так одеваются в шкуру свою естественную, как мне довелось одёжу-то носить! — жалобно посмотрел на Жаботинского мужичок.
— А какому делу-то ты обучен? Или только вот шлаковые залежи разгребать умеешь? — спросил как бы с вниманием Пётр Никифорович.
— Как же, ведь Бог вдохнул мне охоту разных художеств, коими занимался и тем убегал праздности и прочих худых дел. Обучался я рисованию, желая живописного мастерства, у двоюродного по матери дяди своего Василья Арловского, бывшего при Иоакиманском девичьем монастыре дьячком, и приучась, написал на холсте две картины. Коронование написал Пресвятой Богородицы и Иосифа обручника, держащего на руках Превечного младенца Господа Иисуса Христа, кои свидетельствуют и ныне, поставленные в доме того управителя моего в горнице большой… Да ещё вот петь по нотам, ходя в архиерейскую певческую палату, этого мастерства тоже обучился тогда ж… А ещё и столярного и резного мастерства у бывших резчиков при церкви святых бессребреников Козмы и Дамиана что тоже на Запсковье-то имеется и ныне…
— Да ты, как я посмотрю, мастерствам различным обучен! — удивился Пётр Никифорович, — Поди ещё и грамоту знаешь?
— А как же! — даже с некоторой гордостью воскликнул мужичок, — И грамоте, и счёту обучен, это ж мне по чтению при певческой-то моей палате надобно следовало знать-то!
— Что ж ты на заводских работах-то здесь, как так оказался в сибирских землях-то? — полковник Жаботинский уже с неподдельным любопытством смотрел на мужичишку.
— Так оно ж… — смутился мужичок, — Оно ж… по навету, ваше благородье, только ж по навету подлому и оказался…
— Вот как? И почём навет сей состоялся? Неужто убивцем тебя обозначили?
— Да что вы, ваше благородье! — замахал руками мужичок, — Да грех-то такой разве мне возможен! Там иной коленкор состоялся… — он опять замялся, словно ему было неловко говорить о причинах своей ссылки в сибирские заводы.
— Ну? — нахмурился Пётр Никифорович, — Так и что ж за такое преступление?
— Навет, ваше благородье, навет, Христом Богом вам говорю, что навет это был! — молитвенно сложил перед собой ладони мужичок, — За рисунки скабрезные сослали, — выпалил он на одном дыхании, словно наконец набрался воли и высказал нечто неприятное.
— За рисунки? — вскинул брови Пётр Никифорович, — Это что же за рисунки такие, что аж в сибирскую работу тебя отправили?
— Так Псалтыря обнаружено было при церкве-то, ну, где певческое послушание исполнял я, а там… — мужичок опять замялся.
— Ты что ж это, подлец, кота при мне тянуть за хвост вздумал, а? — не выдержал Жаботинский и потянулся к поясу, на котором была подвешена плётка.
— Никак нет, ваше благородье, упаси меня Господь от такой грубости-то к вашему высокому достоинству! — опять испугался мужичок.
— Ну так, а что ж ты всё околотками ходишь⁈ Как есть, так и говори, чтобы прямо и ясно! Понял⁈
— Понял, ваше благородье, истинно говорю понял! — вжал мужичок голову в плечи.
— Ну?
— Так там на полях-то у Псалтыри-то той, там различные рисунки обнаружили, да так лихо исполнены они были. А из умельцев-то при церкви только я вот и оказался. На меня сей грех и навесили… Да не разобрались ведь толком-то! А мне ж оно зачем сие надобно-то было бы, сие разрисовывать-то? Там же прямо и сказать неприлично что изображено-то было…
— Ты опять в сторону меня ведёшь⁈ Что там изображено было?
— Так… оно же говорю, даже и неприлично сказать сие…
— Ничего-ничего, мне можешь рассказывать без страху, мы же может дело твоё сейчас разбираем, — веско проговорил полковник Жаботинский, — Может оно и сменить возможно окажется твоё наказание-то, уж у меня власти на сие достаточно пристало…
— Так оно же… — помялся мужичок и с видом решившегося ничего не таить человека проговорил как на одном дыхании, — Осёл там был, в одеждах священнических да литургию совершающий, а ещё и лис старый, в папских облачениях, да поучающий с амвона паству, а паства та всё одни куры да гуси со двора скотного…
— Так это ж… это ж католического обряда ведь дело-то изображено значит было… — недоумевая проговорил Пётр Никифорович.
— Верно, ваше благородье, истинно так! — воскликнул мужичок и вскинул перед собой руки в вопрошающем к небесам жесте, — Я ж им про то и рассудил, что, мол, какой же я рисовальщик сего смехотворного изображения, ежели даже и изображалось-то там не наше облачение, а иноверческое всё!
— Так и что же, за такое обнаружение тебя сюда и сослали выходит, — оборвал мужичка полковник Жаботинский.
— Истинно так! — кивнул мужичонка.
— Что-то ты темнишь, подлец… — подозрительно посмотрел на него Пётр Никифорович, — Что-то маловато сие для ссылки-то такой дальней…
— Так управляющий, он же и навет на меня составил! — стал убеждать полковника мужичок, — Ему ж все мои успехи только завистливый глаз навостряли, да удумал он, что я, мол, так на его место наметился! Так ещё ж и сынок его, переросток дебелый, он же думал его пристроить на мои места, а пока я-то исправно служил, так и никак не выходило…
— Что ж, это я уже могу принять за дело… — кашлянул Жаботинский и продолжил, — В общем, сие надобно рассмотреть мне более внимательно, посему бумаги твои я в Канцелярии прикажу изыскать.
— Ваше благородье, да разве ж я могу на такую милость надежду питать! — воскликнул мужичишка и закатил глаза под лоб, — За что ж милость-то сия от вас на меня произошла-то? Мне же никогда за сие не отплатить вам, ваше благородье!
— Ты не больно-то рассуждай, — резко остановил поток благодарностей мужичка Жаботинский, — Отплатить сможешь службой верной, дабы казённое дело здесь устроять по верному начальствующему разумению да по правилу положенному, — он взял с пояса плётку и упёр её в грудь мужичка, — Ты вот что… скажи-ка мне на милость, ведь и здесь, как я посмотрю, тебя не больно-то жалуют да оценку твоим навыкам не производят, так ведь?
— Дак оно ж… ежели рассудить, дак оно ж так и есть… — согласился мужичок.
— Ага, значит имеется у тебя претензия к сему обращению с тобой и
