– Что же ты сразу не сказала? Бегу.
Когда Аннализа и Арнольд вернулись три часа спустя, Кензи глазам своим не поверила. Вместо деревенщины она увидела роскошную молодую женщину в голубой юбке, блейзере и белой блузе. На шею был небрежно наброшен изящный шелковый шарф, волосы укорочены по моде, кожа на лице приобрела совершенно иной цвет. Даже старушечьи очки куда-то исчезли.
– Вот это да! – только и выговорила Кензи.
– Что-нибудь не так? – обеспокоенно спросила Аннализа.
– Нет, нет, все так. Арнольд, ради всего святого, как это тебе удалось?
– Ну, начали мы с главного. – Он с широкой улыбкой указал на целлофановые пакеты с маркой модного модельера. – Пришлось поторговаться. Три костюма, три блузы, четыре шарфа, туфли, и за все – можешь себе представить? – триста пятьдесят долларов. И ни центом больше.
– Когда в следующий раз пойду в магазин, непременно возьму тебя с собой, – сказала Кензи.
– Затем, – продолжал Арнольд, – парикмахерская. Ну, тут у меня старые связи, так что и платить не пришлось. То же самое и с косметикой – прошлись по первому этажу «Блумингдейла», где выставлены образцы. Потом маникюр – и вот вам пожалуйста!
Арнольд победоносно улыбнулся.
– А очки?
– Оказывается, они ей нужны только для чтения. Тем не менее я заставил ее купить другую пару – в черепаховой оправе. А как тебе эти туфли на низких каблуках? Ничего, а? Словом, наш кадр.
Как раз в этот момент в комнату вплыла Бэмби Паркер.
– Привет, ребята? Чего это вы?
– Познакомься с Аннализой Барабино, – сказала Кензи. – Мы взяли ее на место Зандры.
Бэмби строго оглядела Аннализу и коротко кивнула: годится. Она повернулась к Кензи:
– Слава Богу. Впрочем, я и так была уверена, что ту мымру ты не возьмешь.
– Миз Тарна? – Голос в трубке был знаком по бесчисленным записям и множеству фильмов.
Кензи почувствовала, как кожа у нее покрывается пупырышками. Этот тягучий восточноевропейский выговор нельзя было спутать ни с каким другим. На мгновение она лишилась дара речи.
– Миз Тарна? – Голос зазвучал громче. – Вы меня слышите?
– Д-да, – выдавила Кензи и, прикрыв мембрану ладонью, поспешно откашлялась. – Да, да, прекрасно вас слышу, – уже более уверенно повторила она.
– Хорошо. А вас... вы меня узнает?
– Э-э, полагаю, да. Это мисс По...
– Стоп-стоп-стоп. Пошалуйста. Никода не назвайт меня по имени. Миз П. – вот и все. И никода не спрашивайт про мою карьер. Это есть ясно?
– Как скажете, мэм.
– Отлично. У меня есть несколько картин старый мастер, который надо оценить.
– И когда бы вы желали встретиться?
– Завтра, во второй половина дня. В три ровно.
Кензи потянулась было к органайзеру, но тут же одернула себя: какого черта, в конце концов Лила Понс – последняя великая легенда экрана. С такими не каждый день встречаешься.
– В три? Прекрасно.
– В таком случай жду вас.
– С нетерпением...
Но Лила Понс уже повесила трубку.
Глава 47
У этого острова-фантазии есть свое название – Мастик. Изумруд, покачивающийся в волнах бирюзового моря, он, образуя вместе с другими такими же островами целую гряду, расположен в ста двадцати двух милях к северу от Барбадоса и занимает площадь всего в 1350 акров.
Местечко – подлинный рай.
Есть здесь две небольшие гостиницы, бар да около шестидесяти частных домов. Туристов сюда не влечет – у этих берегов трудно бросить якорь. В это уединенное место наезжают для отдыха лишь люди знатные, богатые и знаменитые. Ибо уединение – последний оплот, редкая роскошь в стремительно сужающемся в размерах мире.
И более всего эта роскошь обнаруживает себя в архитектурных фантазиях, укрывающихся среди низких холмов и кедров, бугенвиллей и жасминов Мастика.
Все тут странно смешалось: английская крепость с бойницами, крохотная японская деревушка, индонезийские домики из тикового дерева, украшенные резьбой, мавританский дворец и даже собственный Тадж-Махал.
Названия этих причудливых архитектурных сооружений вполне соответствуют мистическому духу Мастика – «Океания», «Озарение», «Форт-Шенди», «Голубые воды».
Именно здесь, в этом Эдеме, и проводили свой медовый месяц наши новобрачные. Они заняли виллу «Нептун» – нечто вроде античного храма с колоннами, огибающего с трех сторон большой бассейн. Сплошь увитые жасмином стены за выступающими вперед глубокими тенистыми лоджиями выложены из кораллового песчаника и прорезаны множеством створчатых окон, так что комнат в обычном понимании здесь, по существу, нет – все на открытом воздухе.
Вокруг бассейна возвышаются мраморные статуи – Нептун, нимфы, дельфины, фавны, кентавры, сфинксы, морские божества. А за ними каскадом обрываются в аквамариновое море пышные сады.
Тут, в небольшой бухте, покачиваются на якоре белая моторная яхта и рядом остроносый, красного дерева, шлюп, напоминающий скорее лезвие ножа.
В этот мартовский полдень дом со всех сторон обтекал легкий пассат, небо синело лазурью. В неясной дымке виднелись соседние острова – издали они были похожи на китов, греющихся на солнце.
По крайней мере так казалось Зандре, нежившейся в шезлонге в тенистом полумраке лоджии.
– Что мне больше всего здесь нравится, – заметила она, – так это отсутствие окон. Они и не нужны. Тень... вентиляторы... пассат... Право, милый, здесь настоящий рай. Что? Мой ход? – Зандра перевела взгляд на шахматную доску, лежащую между ними на низком столике, и задумалась.
Карл Хайнц, раскачиваясь в шезлонге, с улыбкой смотрел на жену.
«Вот так бы всю жизнь глаз с нее не сводил», – думал он, прислушиваясь к ее беспрестанному щебетанию.
И в этом не было преувеличения. Одно лишь присутствие Зандры его опьяняло, наполняло удивительной радостью. Это живое, ликующее существо приводило его в такое состояние, что иногда казалось: еще чуть-чуть, и можно умереть от счастья. Только теперь Карл Хайнц понял наконец, что вдохновляет поэтов и почему только любовные песни, от которых раньше он отмахивался с таким пренебрежением, способны по-настоящему выразить его чувства.
– Слушай, Хайнц, – почти с отчаянием заговорила Зандра, – ну что это за игра, в которой надо непременно выигрывать? Дурацкие правила!
Зандра взяла ладьей ферзя противника и широко улыбнулась.
– Твой ход, – бодро проговорила она, протянула руку и, сорвав с соседнего куста жасмина целый пучок цветов, принялась лениво обрывать лепестки.
Но Карл Хайнц, казалось, вовсе забыл о шахматах. Он просто смотрел на жену, любуясь, с каким чисто физическим наслаждением она перебирает цветы.
«О Господи, ну когда же она поймет, что женитьба для меня – не просто сделка, я люблю ее, и только это имеет значение!»
