два континента, если вы обладали достаточными материальными средствами и глютеальной выносливостью.
Как всегда бывает в таких случаях, эта практика распространилась и на другие возрастные категории. Школьные учителя, садившиеся в машину лишь по воскресеньям, приобрели дурную славу мишеней для торговцев подержанными автомобилями. Так кончается мир, как сказал один работник индустрии развлечений.
Конец это был или нет, но машина, созданная для перемещения по дорогам, контролируемым системой автопилота, представляет собой мобильную единицу измерения эффективности, оснащенную туалетом, шкафчиком для посуды, холодильником и столом для игр. А еще в ней с легкостью могут заночевать двое, а то и четверо, если немного потесниться. В некоторых случаях тесно бывает и втроем.
* * *
Рендер выехал из-под купола на боковую дорожку. Он остановил машину.
– Хотите ввести координаты? – спросил он.
– Лучше вы. Мои пальцы помнят слишком многие.
Рендер нажал несколько случайных кнопок. «Спиннер» выехал на шоссе. Рендер задал скорость, и машина перестроилась на высокоскоростную полосу.
Фары «Спиннера» прожигали дыры в темноте. Город быстро проносился мимо; он тлел по обе стороны дороги, как костер, раздуваемый внезапными порывами ветра, скрываемый белыми вихрями, застилаемый непрерывным падением серого пепла. Рендер знал, что скорость машины сейчас процентов на сорок меньше той, с которой она ехала бы ясной сухой ночью.
Он не стал затемнять окна, а откинулся на спинку кресла и выглянул наружу. Айлин «смотрела» вперед, на те крохи света, что там были. Первые минут десять или пятнадцать оба они молчали.
Машина неслась вперед, и постепенно город съежился до пригорода. Спустя какое-то время начали появляться короткие отрезки свободной дороги.
– Расскажите, что вы видите снаружи, – попросила Айлин.
– А почему вы не попросили меня описать ваш ужин или доспехи, стоявшие у нашего столика?
– Потому что ужин я ела, а доспехов касалась. Это другое.
– Снаружи падает снег. Уберите его – и останется лишь чернота.
– А еще?
– На дороге слякоть. Когда она начнет замерзать, машины будут ползти еле-еле, если мы не обгоним эту метель. Слякоть похожа на старый темный сироп, который только-только начал засахариваться сверху.
– Что-нибудь еще?
– На этом все, госпожа.
– Снег идет сильнее или слабее, чем когда мы вышли из клуба?
– По-моему, сильнее.
– Нальете мне шампанского? – спросила она.
– Конечно.
Они развернули свои сиденья к центру салона, и Рендер поднял стол. Он достал из шкафчика два бокала.
– Ваше здоровье, – сказал Рендер, разлив шампанское.
– За вас.
Рендер выпил свой бокал залпом. Айлин пила медленно. Он ждал следующей ее реплики. Он знал, что в сократову игру не могут играть двое, и ожидал услышать еще несколько вопросов, прежде чем она скажет то, что хочет сказать.
Она спросила:
– Какое зрелище было самым прекрасным в вашей жизни?
Да, заключил Рендер, его догадка была верна.
Он ответил, не раздумывая:
– Гибель Атлантиды.
– Я серьезно.
– Я тоже.
– Может, объясните, что вы имеете в виду?
– Я утопил Атлантиду, – сказал он, – лично.
Это было года три назад. И, боже мой! Это было великолепно! Там были башни слоновой кости, и золотые минареты, и серебряные балконы. Там были опаловые мосты, и алые флаги, и молочно-белая река, текшая между лимонных берегов. Там были нефритовые шпили; деревья, старые, как сам мир, щекотали животы облакам, а корабли в великой гавани Ксанаду, сработанные изящно, как музыкальные инструменты, качались на волнах. Двенадцать принцев собирались в двенадцатиколонном Зодиакальном Колизее, чтобы послушать на закате грека, играющего на тенор-саксофоне.
Грек, разумеется, был моим пациентом – параноиком. Этиология его болезни была довольно сложной, но, войдя в его разум, я увидел именно это. Поначалу я дал ему волю, но в конце концов мне пришлось расколоть Атлантиду пополам и пустить ее на дно морское. Теперь он снова играет, и вы наверняка слышали его музыку, если вам вообще нравится такая музыка. Он хорош. Он до сих пор периодически ходит ко мне на приемы, но перестал быть последним потомком величайшего менестреля Атлантиды. Он всего лишь хороший саксофонист конца двадцатого века.
Но иногда, вспоминая апокалипсис, обрушенный мною на его величественное видение, я испытываю мимолетную тоску по утраченной красоте – потому что на одно-единственное мгновение его аномально сильные чувства стали моими чувствами, а он чувствовал, будто его сон – самое прекрасное, что есть на свете.
Рендер заново наполнил бокалы.
– Я спрашивала не совсем об этом, – сказала Айлин.
– Я знаю.
– Я спрашивала о чем-то реальном.
– Это было реальнее реального, уверяю вас.
– Не сомневаюсь, но…
– …но я уничтожил основание, которое вы закладывали под свою аргументацию. Ладно, прошу прощения. Я верну его вам. Вот кое-что, что может быть реальным: Мы движемся вдоль края огромной песчаной чаши, – начал он. – В нее медленно падает снег. Весной этот снег растает, и вода впитается в землю, или же ее испарит солнечный жар. И останется только песок. На песке ничего не растет, за исключением отдельных кактусов. Здесь никто не живет, кроме змей, редких птиц, насекомых, подземных тварей и одного-двух блуждающих койотов. Днем эти создания ищут тени. В любом месте, где на пути солнца есть старый забор, или камень, или череп, или кактус, вы найдете жизнь, скрывающуюся от стихий. Но цвета здесь невероятны, а стихии едва ли не более прекрасны, чем то, что они уничтожают.
– В округе нет такого места, – сказала Айлин.
– Если я говорю, что оно есть, значит, оно есть. Разве нет? Я его видел.
– Да… Вы правы.
– И не имеет значения, что это: картина кисти женщины по фамилии О’Кифф или вид из нашего окна, верно? Если я это видел?
– Я признаю истинность диагноза, – сказала она. – Хотите произнести его за меня?
– Нет, прошу вас.
Рендер снова наполнил маленькие бокалы.
– Повреждены мои глаза, – сказала она ему, – а не мозг.
Он зажег сигарету для нее.
– Я могу видеть чужими глазами, когда проникаю в чужой мозг.
Он зажег сигарету для себя.
– Нейропартиципация основывается на том факте, что две нервные системы способны разделять одни и те же импульсы, одни и те же фантазии…
– Контролируемые фантазии.
– Я могу проводить терапию и одновременно с этим воспринимать подлинные зрительные образы.
– Нет, – сказал Рендер.
– Вы не знаете, каково это – быть отрезанной от целой области ощущений! Знать, что умственно отсталый с болезнью Дауна способен испытать что-то, чего ты никогда не сможешь познать, – и что он неспособен ценить это, потому что, как и ты, еще до рождения был приговорен в суде биологических случайностей, в месте, где нет справедливости – лишь удача, простая и чистая.
– Вселенная не придумала справедливости. Это сделал человек. К сожалению,
