вчера ночью всё там разнесли в пух и прах! Вы просто… мастера высшей пробы!
— Спасибо за добрые слова, дядька Кондрат, — сказал Сергей, привычным движением выкладывая рацию на стол и начиная её настраивать. — Так что же произошло? Вы выставили сразу два условных знака, значит, цель серьёзная и срочная. Немецкий эшелон с боеприпасами уже на подходе? Узнали время?
— Эшелон⁈ — переспросил Самсонов и неожиданно, с силой стукнув кулаком по столу, воскликнул, понизив голос до хриплого шёпота: — Да к чёрту этот эшелон теперь! Каратели! Сегодня утром, на рассвете они собираются полностью сжечь деревню Никитино! Всё население — под расстрел, за связь с партизанами!
Глава 23
Мы должны помочь
Услышав это ошеломляющее известие, я, боясь услышать ответа, сразу же задал самый важный вопрос, от которого зависело всё:
— Это происходит прямо сейчас? Они уже в деревне?
— Нет, сынок, нет! Я же говорю — на рассвете поедут, — поспешно пояснил Кондрат Петрович, делая успокаивающий жест руками. — Ещё ночь впереди.
— Уф-ф-ф…
От сердца отлегло. Появилось бесценное время на раздумье и на подготовку.
Сергей, стоявший рядом, тоже облегчённо выдохнул. Он присел на табурет возле печки и, глядя прямо в глаза подпольщику, тихо попросил:
— Теперь расскажите всё, что вам известно. Очень подробно. Откуда информация, кто, когда, какие силы. Постарайтесь вспомнить всё. В этом деле, каждая мелочь может быть важна.
Кондрат Петрович кивнул и начал свой рассказ, понизив взволнованный голос до едва слышного шёпота.
— Знаю я одну женщину — Марьяну Степановну. Немцы у неё в доме квартируют. Среди других, есть унтер-офицер из третьей роты 286-го охранного полка. Зовут его, кажется, Ганс. Он русский язык немного понимает и кое-как говорит. Вчера вечером он вернулся пьяный, не в себе. Марьяна, значит, поставила ему самовар, а он бутыль достал, ещё выпил и разоткровенничался. Сидит, плачет в подушку, — Самсонов сделал паузу, его лицо скривилось от отвращения. — И рассказывает ей, что послезавтра утром их рота и ещё люди из СД поедут уничтожать деревню Никитино. Приказ, мол, вот-вот должны подписать. Говорил об этом он вчера, то есть, жечь они будут завтра — после этой ночи. Рассказывал он, значит, о готовящейся карательной операции и всё причитал, жаловался, что, мол, ему это не хочется делать.
— Не хочется? — переспросил я, чувствуя, как во мне начинает закипать холодная ярость.
— Да. Но не из жалости, нет. Он, сволочь, нюни распустил, что не любит крики, они его, мол, раздражают. Говорит, что после таких дел он по неделе спать не может, потому что в ушах стоят эти самые крики. И запах, мол, гари, он не переносит. Вот, понимаешь, мерзавец, забота у него о своём покое после убийства. — Старик с силой вытер ладонью рот, будто хотел стереть горечь своих слов.
Кудрявцев, слушавший всё это, молча сжал кулаки так, что костяшки хрустнули. Он медленно встал, и в тишине хибары явственно прозвучало, как проскрежетал зубами:
— Вот твари… Бездушные твари. Крики уничтожаемых ими людей им не нравятся. Не эстетично. Мешают они им наслаждаться «новым порядком».
Меня этот рассказ тоже привёл в состояние немой, всесокрушающей ярости. В голове стучали вопросы, на которые не было и не могло быть цивилизованного ответа.
«Разве это люди? Разве человек может так мыслить — не о морали, не о грехе, а лишь о собственном раздражении от звуков чужих мук? Разве человеку не свойственно самое элементарное сопереживание, когда тот видит страх в глазах другого?»
Но судя по всему — нет. Чувство милосердия — это не про тех, кто захватил часть нашей страны. Они отринули всё, что делает человека человеком и, начав называть себя сверхлюдьми, по факту стали являться бездушными сверхнелюдью.
Мысль о том, что эти существа завтра с рассветом отправятся вершить своё кровавое дело, заставила меня внутренне содрогнуться. Это был уже не просто враг на поле боя, это была нечеловеческая, системная жестокость, с которой нельзя было вести переговоры и нельзя было остановить, кроме как силой.
После того как подпольщик закончил, я заставил себя отбросить эмоции и сосредоточиться на фактах. Мысленно выделил главные моменты и попросил их подтвердить, расставляя точки над «i».
— Значит, так. Немцы поедут из райцентра Рудня в сторону Никитино, выехав, скорее всего, под самое утро. Карательная операция начнётся, когда рассветёт. Это правильно?
— Именно так, — кивнул Самсонов. — Тот немец так и говорил: не хотят, чтобы жители разбежались под покровом ночи, ведь в темноте их искать будет тяжелее. Хотят при полном свете, чтобы всё было «чисто» и «эффективно».
Ещё раз, с сухим, злым звуком, проскрежетал зубами Кудрявцев.
Он резко поднялся, его лицо в свете керосиновой лампы было каменным.
— Не прощаемся, дядька Кондрат. Держите ухо востро, — бросил он коротко и, не сказав больше ни слова, вышел из хаты, растворившись во мраке лесопосадки.
Когда он приблизился к месту моей дислокации на краю леса, у меня уже всё было собрано. Дроны упакованы, рация выключена, следы нашей стоянки тщательно заметены.
Мы встретились взглядами. Никаких лишних слов не потребовалось. В глазах напарника я видел ту же холодную решимость, что бушевала и во мне.
Не теряя времени, направились к спрятанным в чаще электробайкам. Нам нужно было как можно быстрее добраться до базы. Теперь каждая минута, оставшаяся до рассвета, была на вес золота.
Как только добрались до бункера, я немедленно вернул «Семицветика», который всё это время висел на страже, а Сергей закатил транспорт в гаражный отсек, отстегнул аккумуляторы и поставил их на быструю зарядку.
Я сделал то же самое с батареей дрона, подключив её к стационарному блоку, и обратился к напарнику, который уже вытирал руки об старую тряпку:
— Давай через пару минут встретимся в столовой. Нужно провести мозговой штурм и быстро принять решение.
— Чего проведём? — не поняв переспросил он.
— Мозговой штурм. Это такая методика, — пояснил я, закрывая входную дверь, — когда все участники сходу высказывают любые идеи, даже самые бредовые. Их записывают, а потом уже анализируют и отбирают лучшее. Очень удобная штуковина — позволяет довольно быстро сгенерировать сбалансированное решение, особенно когда времени в обрез.
— Гм, — хмыкнул Сергей, хотя во взгляде читалось некоторое сомнение, и он попытался его развеять, спросил: — Скажи, а чем это отличается от обычного военного совещания? Там тоже предлагают и обсуждают.
— Да собственно, особо ничем. Главное — скорость и отсутствие критики на этапе предложений. Сейчас нам нужно не найти идеальное решение, а найти работающее — и быстро. Предлагаем идеи. Что-то оставляем, что-то
