И так повсюду. Всё это живо напоминает пейзажи работы какого-нибудь русского художника XIX века и стихи А.Майкова, А.Фета или Константина Романова.
Однако за этой идиллической оболочкой скрывается достаточно сложное содержание. Богослужение повсюду совершается на средневековом славянском языке, который почти непонятен подавляющему большинству прихожан. Прекрасный сам по себе славянский язык, этот аналог католической латыни, сегодня, по сути дела, является препятствием на пути религиозных исканий современного человека. Он делает и без того долгие службы византийского чина недоступными для большинства людей, которые оказываются не в состоянии понять их содержание и разобраться в том, что именно читается и поется во время богослужения, или, выражаясь фигурально, подключиться к той духовной волне, на которой ведется богослужение.
По этой причине подавляющее большинство прихожан привлечено в церкви не содержанием службы, а какими-то отдельными чисто ритуальными моментами. Они приходят сюда, чтобы взять домой святой воды, приложиться к почитаемой иконе или взять освященного перед ней масла, поклониться мощам святого, причаститься, но не более. Люди чувствуют (именно чувствуют) присутствие какой-то Высшей силы в церкви, но при этом смысл евангельского призыва Иисуса вытесняется из их сознания (иногда полностью) приверженностью к обрядовой стороне православия. Последнее приводит к тому, что огромным числом людей вера в Бога начинает восприниматься как магия.
Несколько лет тому назад в Москву со Святой горы Афон привозилась в специальном саркофаге голова святого великомученика Пантелеймона. Чтобы облобызать ее (через стекло), люди стояли в очереди к этому саркофагу в течение всего месяца с утра до вечера по 8–10 часов. Однако на вопрос, почему они пришли сюда, многие могли ответить только, что «это полезно для здоровья».
В такой «религиозности» основную роль играют не личные отношения верующего с Богом, но тот материальный объект, своего рода фетиш, без которого религия для этих людей теряет смысл. С таким религиозным «материализмом» связана и позиция священника, который начинает видеть в себе не пастыря, задача которого состоит в том, чтобы помогать людям на дороге к Богу, a sui generis хранителя святыни, стража, чья функция заключается в том, чтобы не подпустить к святыне «непосвященного», т. е. неготового либо так или иначе не очищенного от греха. Если Иисус призывает к себе всех словами «приидите ко мне все труждающиеся и обремененные», то такой священник рассуждает по принципу «profani, procul ite» – «идите прочь, непосвященные».
Нередко он обращается с прихожанами крайне резко и грубо, может не допустить до причастия, так как считает, что человек недостаточно хорошо подготовился. Может и заявить, что пришедший к нему на исповедь так виноват, что ему нельзя даже исповедаться, а может и начать задавать вопросы, относящиеся к интимной сфере, и т. п. Таким образом евангельское учение превращается в систему запретов и запугивания прихожан. Так, например, большим грехом считается, если женщина или девушка придет в церковь в брюках или с непокрытой головой.
Источником для настоящего исследования являются, разумеется, не официальные документы Русской православной церкви, но газетные публикации, материалы церковной или около– и даже псевдоцерковной (в том числе и политической) публицистики, широко распространяющаяся по стране «православная» литература, зачастую анонимная, нередко вызывающая неприятие иерархии, в том числе и самого Патриарха, а также результаты социологических опросов, личные наблюдения автора и других религиоведов и богословов. Это важно иметь в виду, поскольку речь в данной работе идет не о доктрине РПЦ и не о смысле православной веры, как она отражается в трудах замечательных богословов прошлого и настоящего времени, но исключительно об обыденном сознании верующих или причисляющих себя к числу верующих людей, о той стихийной «идеологии», что складывается в душах верующих, ассоциирующих себя с православием, в России рубежа XX и XXI веков. Понятно, что эта идеология никоим образом не отражает позицию Церкви, выраженную в ее официальных документах, в заявлениях, интервью и докладах Патриарха или других иерархов.
Необходимо понимать, что одной из основных черт церковного сообщества сегодня является преобладание в нем неофитов – людей, ставших верующими в течение последнего десятилетия и до начала перестройки не имевших к православию и церковной жизни никакого отношения. У наблюдателя может создаться впечатление, что пожилые женщины 60–75 лет, составляющие, как правило, большинство постоянных прихожан каждого, особенно сельского, а не городского прихода, всегда были верующими. Однако всего лишь пятнадцать лет назад, когда старшим из них было не более шестидесяти, они вообще ничего не знали о вере и пришли к ней в тот момент, когда начала изменяться государственная политика в отношении религии.
Образцом для поведения они, естественно, избрали имитацию того стиля, который был присущ поколению их матерей и бабушек, то есть тем людям, что сохранили православие как исповедание и образ жизни в эпоху советской власти. Не только в поведении простых верующих, но и в целом имитация становится одной из ведущих черт религиозного сознания сегодня. В качестве примера для подражания избирается Россия второй половины XIX века с теми охранительными тенденциями (в широком смысле этого слова, происходившими от разных истоков – начиная от поздних славянофилов и К.Леонтьева и кончая К.П.Победоносцевым и «Черной сотней»), которые были присущи в ту эпоху церковному сознанию. Именно идеализация прошлого (не эпохи апостолов и проповеди Евангелия или времени великих святых типа Сергия Радонежского, но XIX и начала XX века!) привела к тому, что вопрос о канонизации Николая II и членов его семьи, убитых в 1918 году, стал в середине девяностых годов главным для значительной части верующих и тех, кто отождествил с православием свои политические взгляды и мировоззрение в целом.
Многие из ревнителей скорейшей канонизации царя Николая II и его семьи требовали, чтобы убийство царя рассматривалось как ритуальное, то есть совершенное иудеями в ритуальных целях, а сам он был прославлен как «царь-мученик», «помазанник Божий» и «хранитель православия», «от жидов умученный». Если же взять составленные ему молитвы, в частности акафист, то там он прямо уподоблялся Христу в словах «яко овца на заколение ведом», которые относятся только к Иисусу, и далее в формуле «яко агнец непорочный полагаешися во искупление грех наших, да вси непрестанно тя славим; Радуйся, боголюбезная жертво»[41]. Здесь опять-таки присутствует недопустимое, с точки зрения верующего христианина (а на языке религии просто-напросто кощунственное), уподобление фигуры Николая II Христу Спасителю и, в сущности, осуществляется подмена – Искупителем и Агнцем Божиим, что вземлет грех мира, оказывается не Иисус, а царь Николай II.
Разумеется, такого рода богословские новации свидетельствуют только об одном – о крайне низком интеллектуальном уровне и полной богословской неграмотности тех, кто эти тексты составляет, однако
