были работать дольше немцев и обязаны были носить на одежде значок «P» (Polen – Польша). Контакты с немцами вне работы были запрещены; сексуальные контакты с немецкими женщинами карались публичной казнью поляка. Для «защиты немецкой крови» было также предусмотрено, что по меньшей мере половина польских гражданских рабочих, подлежащих вербовке, должны быть женщинами. Этот перечень мер, во многих отношениях беспрецедентный, по своим масштабам и суровости напоминал формы принудительного труда в африканских колониях, о которых много говорили в Западной Европе в 1920‑х годах.
Однако для германских властей «задействование поляков» оказалось в целом успешным. В течение короткого времени большое количество польских рабочих – почти 700 тысяч человек за май 1940 года – было вывезено в Германию, в основном против воли, и в Германском рейхе было создано двухклассовое общество, иерархизированное по национальному, или «народному» (völkisch), признаку[32].
ЭВТАНАЗИЯ
Начало войны освободило нацистский режим от доселе существовавших сдержек и противовесов. Это касалось как ведения войны, так и оккупационной политики или использования рабочей силы. Казавшееся невозможным и даже немыслимым несколько лет или даже месяцев назад теперь реализовывалось на практике – действия оперативных групп, массовые изгнания поляков и евреев или использование в рейхе сотен тысяч подневольных иностранных работников. Тем более это относилось к такой области социальной и демографической политики национал-социалистов, как «расовая гигиена». Именно в этой области в начале войны было принято четвертое фундаментальное решение.
После принятия летом 1933 года «Закона о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями» и последующей стерилизации наследственных больных, страдающих «врожденным слабоумием», неоднократно предпринимались попытки предпринять дальнейшие и более комплексные шаги. Инициатива часто исходила от самих медиков. Глава службы здравоохранения рейха Вагнер уже в 1935 году обратился к Гитлеру за решением об «умерщвлении живых существ, недостойных жизни». Такое развитие событий было, так сказать, в тренде. В некоторых регионах уже давно велись активные дискуссии о том, «соответствует ли сегодняшняя забота о душевнобольных в приютах и домах престарелых национал-социалистическим принципам». Говорили также об «окончательном решении вопроса о подобных учреждениях»[33].
Однако Гитлер отрицательно отнесся к инициативе Вагнера, хотя и с показательным обоснованием: здесь «целесообразно проявить осторожность и выждать», решил он. В то же время он указал, «что если война будет, то она возьмет на себя и осуществит этот вопрос об эвтаназии». Потому что, «когда весь мир будет следить за ходом военных действий и ценность человеческой жизни упадет», «освобождение народа от бремени душевнобольных <…> будет проходить более гладко и легко»[34].
В некоторых учреждениях это уже предвидели. В 1936 году руководитель одного из прусских учреждений заявил, что он «больше не видит национал-социалистической задачи в обеспечении детей-идиотов», и участились случаи, когда нормы питания для умственно отсталых пациентов были сокращены, чтобы добиться «естественного сокращения» числа пациентов[35]. Медицинские доводы сочетались с экономическими. Ввиду скудости имеющихся ресурсов было неоправданно ухаживать за неизлечимо психически больными с огромными затратами без надежды на улучшение; эти ресурсы лучше было бы направить на излечимых пациентов. С другой стороны, и национал-социалисты, и врачи, отстаивавшие эту точку зрения, прекрасно понимали, что такой подход противоречит фундаментальным ценностям христианства и гуманизма и вызовет яростную критику со стороны населения и, в частности, церкви. Однако расчет был на то, что с началом войны ситуация изменится, и тогда станет возможным реализовать то, что раньше считалось утопией.
И снова инициатива исходила от медицинской организации – Рейхскомитета по научным исследованиям серьезных наследственных и врожденных заболеваний. Один из экспертов комитета рекомендовал родителям младенца-инвалида обратиться к Гитлеру с ходатайством о разрешении умертвить ребенка. Этот единичный случай вскоре повлек за собой колоссальные последствия, так как Гитлер очень заинтересовался этим делом, и уполномоченный им врач, Карл Брандт, в январе 1939 года после обследования умертвил ребенка. Вскоре это переросло в изначально не документировавшуюся практику «детской эвтаназии», которая инициировалась и организовывалась «канцелярией фюрера» и отделом здравоохранения Министерства внутренних дел исключительно на основании устных указаний Гитлера. В августе 1939 года был издан приказ об обязательной регистрации новорожденных детей-инвалидов; отчеты передавались в Рейхскомитет, члены которого изучали документы и направляли тех детей, которых считали недостойными жизни, в «специализированные детские отделения» для умерщвления.
Летом 1939 года испытанная здесь процедура была распространена на всех заключенных психиатрических учреждений, как детей, так и взрослых. Инициатива здесь, очевидно, исходила от самого Гитлера, который предоставил двум уполномоченным по «детской эвтаназии», Брандту и Булеру, собственноручно составленное им письмо с разрешением, которое должно было быть рассмотрено группой экспертов. Через несколько недель, в октябре 1939 года, Гитлер подписал секретный указ фюрера, который, чтобы подчеркнуть связь с войной, которую он упоминал в самом начале, был задним числом датирован 1 сентября и состоял всего из одного предложения: «Рейхсляйтеру Булеру и д-ру мед. наук Брандту поручено расширить полномочия поименованных врачей таким образом, чтобы, согласно здравому смыслу, смертельно больные могли получить право на милосердное убийство после критической оценки состояния их здоровья»[36].
Выполнение этого секретного приказа было поручено специально образованному особому органу, подчиненному канцелярии фюрера и возглавленному экономистом Виктором Браком. Названная «Операцией T4» по ее расположению на берлинской улице Тиргартенштрассе, 4, эта организация по аналогии с процедурой детской эвтаназии начала систематический поиск во всех учреждениях для умственно отсталых в рейхе пациентов, состояние которых теперь оценивалось значительно расширенным врачебным консилиумом. Если врачи приходили к отрицательному заключению, пациентов перевозили в одно из шести выбранных для этой цели заведений и убивали там в заранее возведенных газовых камерах. Затем у убитых выламывали золотые зубы, а тела сжигали в крематориях. В основном ничего не подозревающие родственники получали извещение о смерти близких и урну с прахом.
Это было знамением не только очередного этапа эскалации насилия, но и пересечением красной линии: национал-социалистическое государство начало убивать тысячи своих граждан – беспрецедентный случай в истории, не считая гражданских войн.
Для того чтобы стандартизировать отбор подлежащих уничтожению, департамент здравоохранения МВД разработал критерии. Согласно им, на учет в соответствующих учреждениях должны были ставиться в основном пациенты с диагнозами шизофрения, эпилепсия, деменция, паралич, сифилис, слабоумие и энцефалит – при условии, что они не были пригодны к работе. Также регистрации подлежали пациенты, прожившие в лечебнице не менее пяти лет, равно как и содержавшиеся там «невменяемые преступники». Эта связь между наследственностью, неизлечимостью, неспособностью к труду и «асоциальностью» иллюстрирует тесную связь между расовой гигиеной и экономическими аспектами, характерную для расовой политики национал-социалистов в целом, но присутствовавшую уже в дискуссиях об эвтаназии после
