воздух, а в груди нарастал жар, как будто она вдыхала огонь. Слепящий свет растекался по ее рукам и ногам – плоть человеческая уже не могла послужить вместилищем для такой мощной силы; но в тот момент Вивиана сама была Великой Матерью, в потугах рождающей целый мир.
Она выдохнула – сила, неодолимая, словно молния, хлынула из нее, перетекая в тело роженицы: та забилась в судорогах, тужась что было мочи. Закричала Юлия – мол, головка уже вышла; Ана снова поднатужилась – с душераздирающим воплем, который наверняка услышали аж на Инис Витрине; и что-то мокрое, красное, извивающееся выскользнуло прямо в выжидательно подставленные руки повитухи.
Девочка… В гулком безмолвии все завороженно загляделись на новую жизнь, только что вступившую в мир. И тут малышка повернула голову – и тишину нарушило тихое жалобное мяуканье.
– До чего ж хорошенькая! – пробормотала Юлия, обтирая крохотное личико мягкой тряпицей и разворачивая девочку стоймя, чтобы обеспечить отток крови от пуповины. – Елена, поддержи Владычицу, а Вивиана пособит мне.
Вивиане загодя объяснили, что от нее потребуется. Дрожащими руками девушка туго перетянула пуповину в двух местах кожаными ремешками, а затем, когда участок между зажимами перестал пульсировать и провис, взяла острый нож и рассекла его надвое.
– Хорошо. Теперь подержи младенца, пока я удалю послед. Чистая пеленка вон там, на столе.
Вивиана, едва дыша, взяла малышку на руки. Под потеками крови кожа ее была розовой, а подсыхающие волосенки – светленькими. Нет, это не дитя фэйри, это дочь златовласого народа королей.
– Как назовем девочку? – спросила Елена.
– Игрейна… – прошептала Ана. – Имя ей – Игрейна.
Словно в ответ на собственное имя, малышка открыла глаза – и сердце Вивианы беспомощно дрогнуло. Девушка заглянула в смутную голубизну младенческих глаз – и тут, нежданно-негаданно, пришло Зрение. Вивиана увидела молодую женщину дивной красоты и узнала в ней выросшую малютку. Женщина держала на руках собственного младенца, крепыша-мальчишку. А в следующее мгновение и он предстал уже взрослым: он выехал в битву, в глазах у него сиял победный свет, а на поясе висел Меч Авалона.
– Имя ей – Игрейна, – голос Вивианы доносился словно бы откуда-то издалека. – Из ее чрева родится Защитник Британии.
Талиесин, устроившись у очага в просторном зале собраний, перебирал струны. Той весной он то и дело брался за арфу. Жрецы и жрицы улыбались, слыша музыку, и говорили, что бард дарует голос их общей радости, такой же звучный и ликующий, как клики перелетных птиц над болотами Авалона с наступлением теплой погоды. Талиесин улыбался, кивал и продолжал играть в надежде, что никто не заметит печали в его глазах.
Ему полагалось быть на верху блаженства. Хотя он не мог объявить об этом вслух, он стал отцом замечательной дочери, и Ана шла на поправку.
Но выздоравливала Ана медленно. Хотя при родах она не кричала в голос, как иные женщины, Талиесин ждал под дверью и слышал все, что происходит – а схватки затянулись до бесконечности. Бард играл и тогда – лишь бы не слышать этих стонов и всхлипов; ну и, конечно, чтобы подбодрить тех, кто внутри. Как только выдерживают мужчины, у которых рождается по ребенку каждый год? Как вынести понимание того, что любимая женщина всякий раз оказывается на грани смерти, дабы привести в мир ребенка, тобою зачатого?
Может, они просто не любят своих жен так, как он любит Владычицу Авалона. Или может, судьба к ним милосердна и они не обладают той обостренной чуткостью друидического жреца, что позволила Талиесину разделить муку Аны. Арфист стер все пальцы в кровь, пытаясь возвести в музыке преграду для невыносимой боли.
А теперь вот у него новое горе. Рождение Вивианы он помнил смутно – он был тогда по уши занят повседневными заботами, да и роды прошли куда легче, и он не знал доподлинно, его ли это дитя. Но, кто бы ее ни зачал, теперь Вивиана – его дочь. А Верховная жрица наконец-то дозволила ей пройти посвящение. Только сейчас бард понял, почему Владычица мешкала так долго. И ему тоже суждено жить в страхе, пока девушка благополучно не вернется из-за пелены туманов.
И Талиесин все играл и играл, и большая арфа горько оплакивала все то, что уходит безвозвратно, а если и возвращается, то уже не тем, что прежде. Так, в музыке его боль и страх переплавлялись в гармонию.
Вивиана брела по берегу озера, глядя вдаль, за воду, туда, где высился островерхий Тор, и собиралась с духом для испытания, пройдя которое она станет жрицей Авалона. Если она и нуждалась в подтверждении того, что находится уже не в привычном мире, где провела последние пять лет, то достаточно было одного взгляда: вместо знакомого круга камней вершину Тора венчала недостроенная башня. Девушке рассказывали, что башня эта посвящена богу по имени Микаэль, хотя монахи называли его ангелом. То был сам Владыка Света: встарь христиане призвали его сразиться с драконом, воплощавшем в себе власть богини земли, которая некогда жила в холме.
«И по сей день живет, но на Авалоне», – нахмурилась девушка. Но в чем бы ни заключался замысел строителей, эта фаллическая башня, казалось, не столько грозит земле, сколько бросает вызов небесам; она – маяк, веха, обозначившая поток силы. Эти христиане так много унаследовали от более древних религий – и так мало понимают истинный смысл своего наследия! Но, наверное, надо только радоваться, если в мире еще сохранились Таинства, пусть и в такой искаженной форме.
И других Таинств она вовеки не увидит, если не отыщет дороги обратно на Авалон. Испытание было одновременно и посвящением, ведь именно преображая реальность Инис Витрина, являвшегося частью мира людей, в реальность Авалона, жрица утверждала свою власть.
Вивиана оглянулась через плечо, на пойму реки Брю: заливные луга и болота тянулись вдаль, к дельте реки Сабрины. Девушке казалось, что если вдохнуть поглубже, то можно уловить терпкий соленый запах далекого моря.
Взгляд ее скользнул дальше, туда, где белая полоса дороги петляла тремя широкими изгибами до серых гряд Мендипских холмов, а с другой стороны высился более приветный Полденский кряж. Где-то за ним лежал Линдинис и римская дорога. Девушке вдруг пришло в голову, что она вольна отправиться в любую сторону – и начать там новую жизнь. Когда-то она, вероятно, именно так и поступила бы. Но сейчас Вивиана могла и вернуться, если того пожелает. При ней не было ничего: лишь нательная сорочка да маленький серебряный серп у пояса; но мать наконец-то отпустила ее от себя.
Вивиана присела на поваленное бревно, глядя, как носится вверх-вниз зимородок
