ведь Дева, уносящая Грааль из сокровищницы, была уже не Вивианой. Однако сам он сознавал происходящее в достаточной мере: на пути между мирами его захлестывал благоговейный страх. Но вот благоуханные сумерки Авалона сменились запахом гари, и ночная песня сверчков – криками и стонами умирающих.
Воины Белого Дракона напали на Инис Витрин. Несколько окраинных домов уже полыхали огнем. Смуглые жители болот пытались защищать обитель, но саксы расшвыривали их словно малых детей. От скитов, обступивших древнюю церковку, люди с боем отступали через сады монахов и через хлева и сараи, построенные ниже источника.
Дева застыла, глядя сверху вниз на происходящее. Грааль, все еще прикрытый белым полотном, она прижимала к груди; все ее тело словно бы мерцало и переливалось. Из глубин колодезного домика, словно отражение, полыхнул алый отсвет. Но вот кто-то заметил девушку и громко завопил: «Сокровище!» Болотные жители подались назад, но саксы, услыхав заветное слово, кинулись к ней, завывая, словно волки, взявшие след.
Саксы пришли с огнем и мечом. Это только справедливо, если отпор им даст сила Воды, – подумал про себя Талиесин. От душераздирающих воплей его бросало в дрожь, но он твердо, как скала, стоял за спиною Девы, а та спокойно и безмятежно глядела прямо перед собою. И тут – когда бард уже различал отблески пламени на оскаленных зубах вырвавшегося вперед сакса, она сдернула покров с Грааля.
– О, кровавые убийцы, узрите кровь Матери своей! – воскликнула она голосом звонким и чистым и медленно вылила воду, зачерпнутую из источника на Авалоне. – О, алчные души, вот вам сокровище, коего так желали вы – придите же ко Мне!
Талиесину померещилось, будто навстречу саксам хлынула река Света – такая ослепительно-яркая, что он поневоле зажмурился. А саксы, по-видимому, разом ослепли – спотыкаясь, они заметались туда-сюда, крича что-то о сгустившейся тьме. И поток воды захлестнул и поглотил их, и они утонули все до единого.
В последующие дни об этом событии чего только не рассказывали – причем каждый видел что-то свое. Монахи клялись, что им явился сам святой Иосиф – и в руке его огнем пылал фиал с кровью Христа, кою он некогда принес с собою в Британию. Уцелевшие саксы уверяли, будто им явилась сама великая королева Преисподней – за миг до того, как река, опоясывающая мир, вышла из берегов и затопила их. А болотные жители, загадочно улыбаясь, толковали промеж себя о богине священного источника, что снова пришла им на помощь в час нужды.
Наверное, ближе всех к правде подошел Талиесин – когда сообщил Верховной жрице о том, что произошло: он ведь был достаточно мудр, чтобы понимать: слова человеческие способны лишь исказить истину, когда в мире случается нечто недоступное пониманию.
Сама Вивиана ничего рассказать не могла. В ее памяти остался только лучезарный миг торжества – да отец Фортунат через одного из болотных жителей прислал ей венок из эльфийских цветов.
Глава 20
Зима прошла бестревожно. С первыми холодами разбойники отступили в свои логова на востоке, а их жертвы перевязали раны и принялись заново отстраивать свои дома. Пришли известия о том, что сыновья Вортигерна оттеснили Хенгеста обратно к острову Танат и осадили его там. Мир терпеливо ждал весны; а на Авалоне ждали, когда на свет появится дитя Владычицы.
После нападения саксов Вивиана снова просила о посвящении, но ничуть не удивилась, когда мать ей отказала. По словам Аны, ослушницу, вздумавшую действовать на свой страх и риск, следовало бы примерно наказать. Оправдывало ее только то, что она преуспела. Совет никогда не дал бы ей своего дозволения, но неудача сама по себе обернулась бы суровой карой. То, что одобрил сам Грааль, не могла осудить Верховная жрица. И однако ж она не собиралась вознаграждать дочь за дерзкую самонадеянность.
Но на сей раз Вивиана не жаловалась. И она, и ее мать обе понимали, что, если Вивиане того захочется, она в любой момент может просто взять и уйти восвояси. А решение она примет после того, как на свет появится дитя: ведь все зависит от того, мальчик родится или девочка, которая сможет ее вытеснить. Так что Вивиана, так же, как и Ана, с нарастающим нетерпением ждала весны.
Миновал праздник Бриги, с яблонь опадали цветы. Близилось равноденствие, луга, пышно зеленеющие после зимних паводков, украсились одуванчиками, крохотными пурпурными орхидеями и первыми белыми звездочками купыря. В заболоченных низинах тут и там белел шелковник и золотились калужницы; по берегам взметнул золотые стяги водяной ирис; голубели куртинки первых незабудок – словно осколки неба. Погода то и дело менялась: сегодня, дохнув зимним холодом, налетала гроза, а назавтра природа улыбалась обещанием лета. Дитя Аны, защищенное от всех опасностей мира в материнской утробе, подрастало день ото дня.
Ана, тяжело опершись на посох, поднялась со скамьи и побрела по тропе дальше. До сих пор ей и в голову не приходило считать «восхождением» то, что младшие жрицы проделывали по десять раз на дню, но в ее нынешнем состоянии скамейка, установленная для пожилых жрецов и жриц на полпути между озерным берегом и залом собраний, оказалась необычайно кстати. Посох был ей нужен не для постоянной поддержки, но для того, чтобы не упасть, если вдруг ненароком споткнется о камень.
Со странной смесью раздражения и гордости она оглядела свой непомерно раздувшийся живот. Ни дать ни взять кляча, толкающая перед собой тележку. Высоким и статным женщинам беременность придает величавости, а вот она выглядит до нелепого комично. Талиесин, может, и худощав, но высок, и дитя, верно, пойдет в него. Ана напомнила себе, что первых двух дочерей родила легко, а они-то удались крупными и светловолосыми. С Вивианой роды тоже прошли быстро и гладко – она ведь была такая кроха.
«Но в ту пору мне не было под сорок», – криво усмехнулась она. В шестнадцать лет она носилась вверх-вниз по Тору, не переводя дыхания, вплоть до дня родов. На сей раз, хотя эйфория беременности помогла ей продержаться первые две трети срока в бодром, приподнятом настроении, последние три месяца ясно показали, что ее тело уже утратило упругую выносливость юности. «Это будет мое последнее дитя…»
Некое шестое чувство, более тонкое, нежели слух, заставило ее остановиться. Ана посмотрела вверх – и заметила дочь: та не сводила с нее глаз. Как всегда, при виде Вивианы Верховная жрица испытала и гордость, и боль. В резких чертах девушки невозможно было ничего прочесть, но за бесстрастной маской Ана ощущала
