водах мерцает последний розовый отблеск западного неба. И едва она утихомирила свои мысли, в безмолвии зазвучали первые ноты музыки – словно серебряный дождь. Мелодия эта заключала в себе почти неземную красоту. Но то и дело музыка сбивалась, и в эти мгновения, свидетельствующие о человеческом несовершенстве, Вивиана понимала, что слышит не эльфийскую музыку, а песнь арфиста – арфиста, одаренного едва ли не превыше меры, отпущенной смертным.
Если небеса Фаэри никогда не сияли ярким светом, то и кромешной тьмы они не знали. В лиловых сумерках была видна дорога, и Вивиана медленно побрела в сторону музыки. Теперь она звучала громче – и так жалобно, что хотелось рыдать. Душу сокрушала не только гармония созвучий, но звенящая в них тоска. Арфа пела о скорби, арфист пел о печали – и звал скиталицу домой через холмы и озера…
Белым-белы лежат снега —
Горе мне, горе! Ничто не вечно —
Снег тает, и земля нага.
Метель завьюжит снова,
Но не вернуть былого!
Следуя на звук, Вивиана наконец-то вышла в поле, где над сырой землей уже курились вечерние туманы. Вдали на фоне неба четко выделялся знакомый силуэт Тора. Но девушка смотрела не на холм, а куда ближе – на Талиесина, который сидел на истертом сером камне, играя на арфе.
Как пышно сад весной цветет!
Горе мне, горе! Ничто не вечно —
Цвет опадает – зреет плод.
Бутон набухнет снова,
Но не вернуть былого!
Играя на арфе, Талиесин вызывал видения такие яркие, что ему самому казалось, он того гляди ощутит их под пальцами, если только протянет руку. В первую минуту хрупкая, стройная девушка, окутанная туманами Фаэри, что вышла ему навстречу, показалась барду одной из жительниц волшебной страны: голову она несла так высоко, а ступала так легко, словно и земли-то не касалась. Но если она и была видением, то видением с Авалона, ведь этот скользящий шаг был поступью жрицы.
Желтеют нивы в летний день…
Талиесин оторопело глядел на нее, а пальцы его, словно сами по себе, все перебирали струны. Бард узнал ее – но она вдруг показалась чужой, ведь его сердце взывало к ребенку, которого он успел полюбить, а перед ним стояла дивно прекрасная женщина.
До холодов сожнут ячмень…
Вивиана окликнула его по имени – и чары рассеялись. Он едва успел поставить наземь арфу – и девушка бросилась ему на грудь, горько рыдая.
– Вивиана, милая… – Бард похлопал ее по спине, остро осознавая, что держит в объятиях тело отнюдь не детское. – Я так за тебя беспокоился!
Девушка отстранилась, подняла на него глаза.
– Ты испугался до смерти – я слышала это в твоей песне. А моя мать – она тоже испугалась? Я думала, чего доброго, уже болота прочесывают – в поисках моего бездыханного тела…
Талиесин задумался. Владычица почти ничего не сказала, но в глазах у нее плескался панический страх.
– Она волновалась, да. Почему ты убежала?
– Я разозлилась, – объяснила Вивиана. – Не бойся. Больше я убегать не стану… даже когда ребенок родится. А ты знал? – внезапно спросила она.
Она заслуживает правдивого ответа, подумал Талиесин и утвердительно кивнул.
– Это случилось у костров на праздник летнего солнцестояния. – В лице девушки отразилось понимание, и бард, сам не зная почему, сконфузился.
– То есть на сей раз ты все-таки запомнил, – тонким, ломким голосом произнесла она. – И теперь я не нужна ни тебе, ни ей.
– Вивиана, это не так! – Талиесину хотелось запротестовать, заверить, что он всегда будет для нее отцом, тем более теперь, когда ее мать носит под сердцем его дитя, но девушка вдруг так напомнила ему Ану в юности, что бард, смутившись, умолк.
– Она отказывается посвящать меня в жрицы! Что мне делать?
Талиесин был друидом: как мужчина он пришел в замешательство, но как жрец тотчас же отозвался на этот отчаянный крик о помощи.
– Вот что ты можешь делать, будучи девой: то, в чем у нас великая нужда, – промолвил он. – Друиды хранят Четыре Сокровища. Меч и Копье вверены жрецам, Блюдо – женщине, но Чаша должна находиться в руках непорочной девы. Ты готова принять на себя эту обязанность?
– А мать мне позволит?
Мучительная боль в ее лице сменилась благоговением.
– Думается мне, такова воля Богини – поручить Чашу тебе, Вивиана, а волю Богини не дерзнет оспорить даже Владычица Авалона.
Вивиана заулыбалась, но сердце Талиесина по-прежнему полнилось печалью, а в мыслях рождались новые строки, как продолжение песни:
Мне мнилось: дочь еще мала…
Горе мне, горе! Ничто не вечно! —
Глядь – в одночасье расцвела!
Она со мною снова,
Но не вернуть былого!
Вращалось колесо года; близилась пора урожая; в западных краях люди торопились сжать хлеб – ведь саксы в свой черед собирали страшную жатву окровавленными мечами. Над полями и холмами реяли слухи – как крикливое воронье. Боевой отряд под началом Хенгеста сжег Каллеву; другой отряд, возглавляемый его братом Хорсой, не сумел захватить Венту Белгарум, но двинулся дальше – на Сорвиодун. Уж верно, если саксы намерены пробиваться дальше, они отправятся на север, за богатой добычей в Акве Сулис и в Мендипские холмы. Но была и другая дорога, не такая наезженная, что вела прямиком на запад, в Линдинис.
Если саксов и было недостаточно, чтобы заселить эти земли, воинов у них хватало, чтобы их разорить и обескровить и сделать легкой добычей на будущее. Говорили, будто варварам дела нет до городов и мастерских. Выпив до капли похищенное вино, они снова принимались хлестать пиво. В их глазах ценностью обладала только земля – плодородная земля, не низинная, которую не заливают соленые волны моря, как на их собственной родине.
Жители Летней страны кивали и твердили друг другу, что на своих болотах они в безопасности, но в нынешний засушливый год луга на возвышенностях скосили на сено, а низины, обычно затопленные водой, теперь покрылись ярким зеленым ковром.
Но Вивиана особо не прислушивалась. Чего бы уж там ни уничтожили варвары, ясно было, что до Авалона они ни за что не доберутся. Девушку больше не смущала материнская беременность, которая с каждым днем становилась все заметнее, ведь Талиесин сдержал слово – и наконец-то в жизни Вивианы появилась цель. Вместе с прочими послушницами она, конечно же, изучала предание о Четырех Сокровищах, но теперь оказалось,
