Кивок Элизабет не был таким энергичным. Она знала, что должно быть здесь их главной заботой, все-таки, в этом чане находился ее сын.
— Вы уверены, — спросила она, намеренно бросая вызов Свенгаарду, — что там нет боли?
Границы народной глупости, ради которой и была создана атмосфера общественной безграмотности, вызвали у д-ра Свенгаарда лишь раздражение. Он знал, что должен закончить эту беседу быстро. То, что он мог бы сказать этим людям, продолжало настойчиво оставаться в памяти, мешая тому, что он должен был сказать им.
— Этот удобренный овум не имеет пока нервов, — сказал он, — Физический возраст его не более трех часов, рост его задерживается контролируемым распылением нитратов. Боль? Это понятие неприложимо к нему.
Д-р Свенгаард знал, что технические термины мало что говорят им, и произносятся лишь с целью подчеркнуть разницу между простыми родителями и подклеточным инженером.
— Догадываюсь, что с моей стороны это было довольно глупо, — сказала Лизбет, — Это… оно такое простое, еще даже не похожее по-настоящему на человека? — И она подала сигнал рукой Гарви:
— Ну какой же он простак! На нем все написано, как на ребенке.
Дождь отбивал тарантеллу на фоне небесного света. Д-р Свенгаард подождал, пока она закончится, а затем сказал:
— Конечно. А теперь давайте не будем делать ошибок, — А сам подумал, что наступил такой отличный момент, чтобы преподать этим дуракам премудрости для прочищения мозгов, — Вашему эмбриону меньше, чем три часа, но он уже содержит все основные ферменты, которые ему будут нужны, когда он полностью разовьется. Чрезвычайно сложный организм.
Гарви уставился на него с видом напускного ужаса перед величием, которому доступно понимание таких тайн, как формирование и регулирование жизни.
Лизбет взглянула на чан.
Два дня назад взятые у Гарви и у нее половые клетки были соединены в нем, переведены в плазменное состояние, прошли через ограниченное непрямое деление. В результате этого процесса — возник жизнеспособный эмбрион — не слишком распространенная вещь в их мире, где лишь избранное меньшинство было освобождено от контрацептивного газа, и ему было позволено иметь потомство, и даже среди них были редки случаи получения жизнеспособных эмбрионов. Не предполагалось, что она должна была понимать все тонкости этого процесса, а то, что она действительно понимала процесс, должно было скрываться во всех случаях. ОНИ — генетические оптимены Централа — сурово пресекали малейшую угрозу своему превосходству. И ОНИ считали, что знания в чужих руках, это самая большая угроза.
— Какой… большой… он сейчас? — спросила она.
— Десятая доля миллиметра в диаметре или меньше, — сказал д-р Свенгаард. Лицо его расслабилось в улыбку:
— Это морула, и в самом начале развития. Она еще даже не дошла бы до матки. Это та стадия, когда она самая восприимчивая для нас. Мы должны делать работу сейчас до образования трофобласта.
Дюраны в ужасе кивнули.
Д-р Свенгаард купался в их уважении. Он ощущал, как мозги их спотыкаются на плохо запоминаемых определениях из ограниченного школьного запаса, к которому они были допущены. В личных делах их было записано, что она библиотекарь детского сада, а он инструктор молодежи — для каждой из этих профессий не требовалось большого образования.
Гарви коснулся чана и отдернул руку назад. Хрустальная поверхность была на ощупь теплой, наполненной слабыми вибрациями. А также было постоянное трамп-трамп-трамп насоса. Он чувствовал преднамеренность этого раздражающего звука, читая реакцию, которой был обучен в подпольной школе, выраженную в слабых знаках, выдающих тайное в поведении Свенгаарда. Он обвел взглядом лабораторию — стеклянные трубки, квадратные серые шкафчики, блестящие углы и изгибы пластмассовых вездесущих индикаторов, как немигающие глаза. В комнате царил запах дезинфецирующих средств и экзотических химикалиев. Все в этой лаборатории несло в себе двойной смысл — функциональный и, одновременно, рассчитанный на внушение благоговейного страха не посвященным.
Лизбет сосредоточила внимание на одной бытовой черте этого места, которую она определила наверняка правильно — кафельную раковину с блестящими фасетами. Раковина была втиснута между двумя таинственными конструкциями из скрученного стекла и тускло-серой пластмассы.
Раковина беспокоила Лизбет. Она представляла собой место, куда выкидывали ненужное. Вы бросаете мусор в раковину для перемолки прежде, чем смыть в систему утилизации отходов. Любая малая частица могла попасть в раковину и затеряться.
Навсегда.
Любая.
— Меня не следует отговаривать от наблюдения, — сказала она.
«Черт возьми!» — подумал д-р Свенгаард. В ее голосе была хитрость. Та маленькая хитрость, которая выдает колебание. Оно никак не подходило к ее смелой внешности. Чрезмерная подчеркнутость готовности к материнству в ее фигуре… во всем остальном, касающемся ее, труд хирурга был вполне успешен.
— Наше дело заботиться как о вас, так и о вашем ребенке, — сказал д-р Свенгаард, — Правила… — Закон дает нам право, — сказал Гарви. И он дал сигнал Лизбет:
— Все идет более или менее так, как мы ожидали.
«Доверять такому болвану знать законы», — думал д-р Свенгаард. Он вздохнул. Статические данные говорили, что из ста тысяч родителей одна пара будет настаивать, несмотря на тонкое и не так уж тонкое давление. Однако, статистика и достоверный факт — два совершенно разных дела. Свенгаард отметил, как посмотрел на него Гарви. Формация этого мужчины сильно склонялась в сторону мужского протекционизма — очевидно, слишком сильно. Он не мог терпеть, когда у него на глазах перечат его жене. Несомненно, он отличный добытчик, идеальный муж, никогда не участвовал в оргиях стирильеных — явный лидер. Болван.
— Закон, — сказал д-р Свенгаард, и голос его выразил упрек, — также требует, чтобы я указал родителям на опасности психологической травмы. Я не собирался и не пытаюсь помешать вам наблюдать.
— Мы собираемся наблюдать, — сказала Лизбет.
Тогда Гарви почувствовал вспыхнувшее в нем восхищение ею. Она так прекрасно играла свою роль, даже вплоть до хитрости в ее голосе.
— Иначе я просто не смогу вынести ожидания, — сказала Лизбет, — Не знаю… Д-р Свенгаард размышлял, стоит ли ему употребить нажим в этом деле — вероятно, можно сыграть на очевидном их чувстве страха, может быть, показать свою Власть. Один лишь взгляд на квадратные плечи Гарви и умоляющие глаза Лизбет разубедил его в этом. Они собираются следить.
— Очень хорошо, — вздохнул доктор Свенгаард.
— Мы сможем наблюдать отсюда? — спросил Гарви. Д-р Свенгаард был шокирован, — Конечно, нет! — Какие примитивные эти болваны. Но он удержался в мысли, что такое невежество проистекает из тщательно поддерживаемой тайны, которая окружает генную инженерию. Он сказал более спокойным тоном:
— У вас есть личная комната с телевидением, по замкнутому закрытому кольцу связанная с лабораторией. Моя сестра проводит вас.
Тогда свою компетентность доказала сестра Вашингтон, появившаяся в дверях. Конечно, она подслушивала. Хорошая сестра никогда не пускала такие дела на самотек.
— Это все, что мы можем посмотреть здесь? — спросила Лизбет.
Д-р Свенгаард услышал умоляющие нотки, заметил, как она избегает прямо смотреть на чан. Когда она произнесла это, все его потаенное презрение вылилось в его голосе:
— А что здесь еще смотреть, миссис Дюран? Надеюсь, вы не ожидали увидеть морулу?
Гарви потащил жену за руку и сказал:
— Спасибо вам, доктор.
Глаза Лизбет еще раз окинули комнату, избегая смотреть на чан, — Да, спасибо вам за это, что вы показали нам… эту комнату. Это помогает увидеть… готовит вас к… на случай чрезвычайной ситуации? — Глаза ее сосредоточились на раковине.
— Пожалуйста, все будет в порядке, я уверен, — сказал д-р Свенгаард, — сестра Вашингтон предоставит вам список всевозможных имен для вашего сына, если вы еще не сделали этого, — Он кивнул сестре:
