– Ну что, тезка, – обратился я к Маркову, – доволен ты поездкой?
– Очень. А какой, право, прелестный народ эти турки! – отвечал он, все еще не придя в себя от обильных тостов и шампанского. – Право, пресимпатичные люди!
Приехав поздно вечером на позиции, мы узнали, что Михаила Дмитриевича еще до сих пор нет, но что прибыл из Одессы его воспитатель Жирарде, с которым мы познакомились еще раньше под Плевной и которого за короткое время успели горячо полюбить, как умного, благородного и сердечного человека. После взятия Плевны он ездил в Париж, затем был в Санкт-Петербурге и теперь снова вернулся навестить своего любимого питомца и вместе с тем искреннего друга, Михаила Дмитриевича.
– Здравствуйте, господин Жирарде, здравствуйте! – говорили мы, крепко пожимая руку полному человеку, лет пятидесяти, небольшого роста с умной, подвижной, чисто французской физиономией. – Ну как поживаете? где были? что видели? что в России? Рассказывайте скорее всё!
– Подождите, господа, подождите, все скажу. По порядку…
И он нам рассказывал про парижскую жизнь, про выставку…
– Вот, кстати, вам подарки с выставки, – и он презентовал каждому из ординарцев по разной походной принадлежности. (На мою долю достался походный стакан, очень изящно сделанный из французской лакированной кожи.) Рассказывал про Россию, Петербург, про свое путешествие.
– До Одессы я ехал с матушкой Михаила Дмитриевича, с Ольгой Николаевной. Она осталась на время в Одессе по делам Красного Креста, но скоро должна прибыть в Константинополь.
Для Жирарде, которого Скобелев уже давно ожидал, была разбита маленькая палатка рядом с палаткой генерала. Через час приехал Скобелев и очень обрадовался, увидев своего друга-воспитателя. Началась самая задушевная беседа, и мы, чтобы не мешать старым друзьям, разошлись по своим палаткам.
Спустя два дня по приезду Жирарде, в день полкового праздника Казанского полка, Скобелев назначил смотр всему 4-му корпусу. Кроме начальников других частей, Скобелев пригласил также Главнокомандующего турецкими войсками под Константинополем Фуада-пашу, Беккера-пашу и еще несколько турецких генералов, затем наших знакомых – Тахир-бея и Омар-бея с их адъютантами и других. С Главнокомандующим прибыл и взвод конного конвоя. К десяти часам утра весь корпус выстроился для встречи, причем на правом фланге, по направлению к деревне Икетли, стали Астраханские драгуны и казаки. От казаков же 8-го полка (полковника Желтоножкина) была выслана одна сотня к демаркационной линии для почетного конвоя турецкого Главнокомандующего Фуада-паши и бывших с ним министров.
В десять часов Скобелев объехал войска, поздоровался со всеми и поздравил Казанский полк с его праздником. Вскоре за холмами показалась большая группа всадников в красных фесках и синих мундирах, впереди которой на красивом коне ехал Фуад-паша, представительный и довольно еще молодой человек – лет тридцати пяти, своим ростом, фигурой и даже лицом несколько напоминавший Скобелева. Хотя и говорили, что он природный турок, но по внешности и слегка рыжеватым волосам он больше походил на англичанина. «На караул!» – скомандовал Скобелев и, взяв подвысь, поскакал рапортовать Фуаду-паше, который радушно протянул ему руку. Затем Фуад-паша со своею многочисленною свитой объехал все войска и с каждою частью здоровался по-французски. «Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!» – дружно отвечали ему наши солдатики, ничего, конечно, не понимая из его приветствия на чуждом им языке (музыка в это время играла свои полковые марши). Затем все войска прошли мимо Фуада-паши церемониальным маршем, причем полки 16-й дивизии, которые Скобелев особенно любил и был даже несколько пристрастен к ним, в своих новых мундирах и фуражках, вместо прежних безобразных кепи, произвели особенно хорошее впечатление и вызвали всеобщие похвалы.
По окончании церемониального марша командир Казанского полка полковник Лео пригласил всех присутствующих начальников частей на полковой праздник. Мы все подошли к месту расположения полка лагерем. На склоне горы были устроены оригинальные столовые для офицеров и солдат. Трудно было придумать что-нибудь более остроумное, более эффектное, чем эта картина празднования братского полкового праздника на самой позиции в присутствии своих недавних врагов: на наиболее возвышенном месте устроен был из нескольких палаток павильон, где в три ряда стояли длинные столы, покрытые белыми скатертями и изящно уставленные приборами, батареями бутылок и разными украшениями (все доставлено было из Константинополя). Это была столовая для офицеров и почетных гостей полкового праздника.
Снаружи шатер был красиво декорирован зеленью, цветами и гирляндами, между которыми рельефно выделялись вензеля Государя, наследника и двух августейших Главнокомандующих (Великих князей Николая Николаевича и Михаила Николаевича), а также щиты с названиями тех городов и селений, где лихой Казанский полк проявил свою храбрость, мужество, где увековечил себя геройскими подвигами и отвагой. Затем несколько ниже этого офицерского шатра устроены были оригинальные столовые для нижних чинов: для каждого батальона был вырыт в земле громадный Георгиевский крест. Люди садились с наружной стороны этих крестов лицами внутрь, опуская ноги в канаву около аршина глубиной, составлявшую наружную ограду крестов. Перед солдатами на крестах стояли простые, но чистые приборы. Еще ниже упомянутых трех громадных Георгиевских крестов, которых вполне заслужили эти три батальона, устроен был в земле же турецкий герб – огромный земляной месяц, куда таким же образом поместился турецкий конный конвой, приехавший с Фуадом-пашой и другими оттоманскими генералами. Между батальонами устроены были дорожки, красиво украшенные гирляндами, флагами и вензелями…
После молебна, совершенного между тремя крестами, все заняли свои места, и нам из офицерского шатра, с высоты, очень эффектно обрисовывались эти громадные русские живые кресты, а ниже их турецкий полумесяц, который особенно выделялся благодаря красным фескам турецких драгун. Всех гостей с офицерами полка было около полутораста человек. Генералитет наш и другие высшие чины разместились вперемежку между турецкими гостями, любезно занимая их и угощая. Скобелев о чем-то оживленно беседовал с Фуадом-пашой и Беккером-пашой. Полковники Лео, Аргамаков, Панютин и другие с чисто русским гостеприимством и радушием ухаживали за остальными сынами Магомета. Особенно своей веселостью, остроумием и находчивостью отличался, как и всегда, Всеволод Федорович Панютин – умный, деятельный и энергичный человек, любимец всех офицеров и солдат.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
