На прохладной сейчас кладке печи лежали стопки книг, а в углу, у стопки сухих веников, тлел забытый огарок восковой свечи, которую зажигал кто-то из мальчишек, показывая другим как вышибаются искры из куска кремния.
Модест Петрович внимательно посмотрел на струйку дыма, встал и подошёл к печи. Он внимательно посмотрел на стопку веников, лежащую рядом свечку с обгорелым фитильком и взял свечку в руку. Прошёл к учительскому столу и положил огарок в выдвижной ящик, осмотрелся и вышел из класса.
Вначале в опустевшем классе повисла тяжёлая жаркая полуденная тишина, но за стопкой сухих веников лежала вторая свечка и её фитиль неожиданно затлел от маленького, оставшегося внутри фитилька, уголька. Вначале поднялась тонка струйка дыма, а потом фитилёк свечи вспыхнул радостным, ожившим язычком пламени. Никто не заметил, как пламя перекинулось на плетёную корзину с сухими вениками, затем на бревенчатую стену. Сначала дым просачивался тонкой струйкой, но уже через четверть часа огонь вырвался наружу, пожирая сухую древесину с треском, похожим на дробь барабанного боя.
Первый, кто увидел беду, был кузнец Игнат — он шёл с завода, неся на плече тяжёлый молот. Заметив багровое зарево над школой, он бросил инструмент и закричал:
— Пожар! Горим!
Его голос разорвал полуденную тишину. Из домов выбегали женщины с кринками, дети прятались за заборами, а мужики, ещё в прокопчённых фартуках, хватали вёдра и топоры.
Ветер, поднявшийся словно по злой воле, гнал пламя к соседним избам. Искры сыпались на соломенные крыши, и вот уже второй дом, стоявший в пяти метрах, вспыхнул, как свечка. Огонь лизал ставни, проникал в сени, и из окон повалил густой чёрный дым.
— Воды! Тащите воду! — ревел Игнат, разбивая топором ставни, чтобы вытащить старуху, застрявшую в горящей избе.
Люди метались между домами. Кто-то тащил коромысло с полными вёдрами речной воды, другие сбивали горящие доски баграми. Дети, несмотря на окрики матерей, носились с маленькими ковшиками, выплескивая воду на тлеющие брёвна.
Из казачьей слободы прискакали всадники — пятеро бородатых служилых в синих кафтанах. Их командир, есаул Трофимов, мгновенно оценил обстановку:
— Разделиться! Одни — к школе, другие — тушить крыши! Кто умеет лазить — на чердаки, сбивайте искры!
Казаки действовали чётко: одни рубили связи между горящими строениями, другие поливали стены соседних изб, чтобы не дать огню перекинуться дальше.
К закату пожар достиг пика. Пламя взмывало на десять саженей, освещая весь Барнаул кровавым светом. Ветер усилился, и казалось, что огонь уже не остановить. Но люди не отступали. Среди ритмичного процесса пожаротушения выделялась фигура Ползунова. Он давал команды мастеровым и сам помогал оттаскивать тлеющие доски и брёвна.
— Мехи быстро несите, и трубы деревянные! — приказал Ползунов мастеровым.
Мастеровые с завода принесли кожаные мехи — огромные мешки, из которых под напором качали воду в длинные деревянные трубы. Струи били точно в очаг возгорания, шипя и превращаясь в клубы пара. Женщины, сбившись в артели, передавали вёдра по цепочке от речки, протекавшей в полуверсте от посёлка.
Один из стариков, бывший плотник, предложил радикальный шаг:
— Иван Иваныч, надо ломать! — он показал на здание школы и часть уже горевших строений.
— Мужики, ломаем! Если не остановим здесь — сгорит весь край! — Ползунов отдал необходимые чёткие приказы.
Мужики взялись за топоры. С треском падали брёвна, отделяя горящую школу от соседних строений. Огонь, лишённый пищи, начал сдавать позиции.
К полуночи пожар был побеждён. Улицы Барнаула утопали в пепле и дымящихся головешках. Школа превратилась в груду почерневших брёвен, а рядом стояли обгорелые остовы двух домов. Но остальное поселение уцелело.
Люди, измученные, в опалённых одеждах, сидели на земле, глядя на догорающие угли. Кто-то пил воду из ковша, кто-то молча вытирал слёзы — не от горя, а от усталости и облегчения.
Есаул Трофимов подошёл к Ползунову, всё ещё державшему в руках обугленный топор:
— Славно бились.
— Да уж, славно, — устало ответил Иван Иванович и кивнул в сторону сгоревших построек. — Завтра начнём отстраивать.
Стоящий рядом кузнец Игнат кивнул. В его глазах, отражавших последние отблески огня, читалась твёрдая решимость. Над посёлком вставала луна — холодная и спокойная, словно напоминая, что даже после самой яростной бури наступает тишина. А где-то вдали, у заводских печей, уже снова стучали молоты — жизнь продолжалась.
* * *
На следующий день уже к одиннадцати часам солнце, раскалённое добела, висело над Барнаульским посёлком и горным заводом, словно расплавленная монета, брошенная в бездонный небесный кошель. Воздух дрожал от жары, и даже могучие сосны на алтайских склонах казались притихшими, будто боялись шелестом хвои нарушить тяжёлую послепожарную тишину, нависшую над поселением.
Река Обь, обычно прохладная и широкая, сейчас текла между обнажившихся каменистых отмелей, намывая песчаные косы, которые блестели под солнцем, как чешуя дремлющего змея. Над водой висели стаи стрекоз — бирюзовые и янтарные, а в прибрежных зарослях ивы то и дело раздавался резкий крик кулика, будто кто-то дёргал за туго натянутую струну.
Но главным знаком беды были не жара и не обмелевшая река. На восточной окраине поселения, там, где ещё два дня назад стояла деревянная школа для учеников горных мастеров, теперь чернела огромная прогалина. Пепелище, остывшее лишь наполовину, всё ещё источало горький запах гари. Обугленные брёвна, похожие на обглоданные кости, торчали из золы, а местами ещё тлели угли, выпуская тонкие струйки сизого дыма, которые медленно поднимались в неподвижный воздух.
Именно сюда, к этому скорбному месту, и направился в полдень Иван Иванович Ползунов — начальник Колывано-Воскресенских горных производств, человек, чьё имя уже начинали произносить с почтением и лёгкой опаской. Его высокая фигура в форменном кафтане выделялась на фоне пепла, а твёрдая поступь не оставляла сомнений: он пришёл не скорбеть, а действовать.
Неподалёку собрались местные купцы. Они стояли на небольшой поляне, где ещё сохранилась тень от старых берёз. Их лица, обычно румяные и довольные, сейчас были хмурыми и озабоченными. Кто-то нервно теребил бороду, кто-то переминался с ноги на ногу, избегая смотреть друг другу в глаза. Они знали: Ползунов не станет ходить вокруг да около, ведь именно он приказал собрать их здесь в самый солнцепёк.
Иван Иванович остановился перед ними, выпрямившись во весь рост. Его взгляд, острый и проницательный, скользнул по лицам собравшихся.
— Господа купцы, — начал он, и голос его, негромкий, но твёрдый, разнёсся по поляне, заглушая стрекот кузнечиков. — Перед нами не просто пепел. Перед нами — урок. Огонь показал, сколь хрупко наше дело, когда
