— Что же мне делать, Мэри?
— Лжеца не умилостивишь ты и в могиле, Квини. Я ходила туда, где теперь над убитым растут травы. Я думала еще раз: если бы Квини его любила, возможно, не кончилось бы все так ужасно.
— Я не могла его любить.
— Нет, ты всегда была благосклонна к Джо, даже еще ребенком. Хотя иногда и поглядывала приветливо на Гарольда, словно бы хотела вскружить ему голову. Может быть, тебе это было нужно, чтобы испытать свою силу или чтобы возбудить ревность Джо. Может быть, ты иногда и жалела Гарольда и хотела его как-нибудь подбодрить. Ты очень рано стала привлекательной девушкой, хотела ты того или не хотела. Уже с одиннадцати-двенадцати лет на тебя заглядывались мальчики.
— Это правда, Мэри, и это было плохо, хотя для меня это была просто игра. Но что мне теперь делать?
— Что за странный вопрос, Квини! Что же тебе теперь делать! Лжец — это лжец, и покойник — это покойник. Тут не нужно больше никаких дел и никаких слов.
— Но его лицо в земле под травой, и кровь в нашем доме.
Мэри улыбнулась слабо и серьезно:
— Квини, ты художница. Художники всегда видят удивительные сны, иначе они бы не были тем, что они есть. Возможно, ты права, это действует на нервы. Но меня это не беспокоит. Он лгал, он воровал, он оклеветал Джо в надежде, что его замучают до смерти, и, наконец, он хотел убить тебя. Я не знаю, что вы там в последний час говорили. Но наверняка о чем-то, что пришлось ему не по нраву. И покойник — это покойник.
— Ты говоришь, как сказали бы наши отцы.
— Может быть, Квини, хотя в моих жилах четверть белой крови, а у тебя ее нет. Но ты была в художественной школе, а я работаю в прерии с животными, это совсем другое.
— Зайдешь как-нибудь к нам? Джо сказал, что ты будешь к нам заходить.
— Так уж получилось, что Джо спустился ко мне.
По лицу Квини пробежала тень.
— Ты была бы для Джо лучшей женой, чем я.
— Квини, я не говорила, что я к вам не хочу подняться. Но я думаю, тебе это лучше так. Ты жена Джо.
Квини бросило в жар.
— Мне не лучше так. Приходи на Рождество.
— На Рождество? Я вам помешаю.
— Кому?
— Кому? Вам. Да, я вам помешаю.
— Мне — нет, Мэри. Пожалуйста, приходи. Я одна.
— Я могу праздновать и с моими свиньями, и с твоими кроликами, которые у меня хорошо прижились. Я думаю — нет, чтобы ты не думала, к елке Гарольд не приблизится. Дерево святое. Таким оно было всегда.
— Ты придешь, если будет дерево?
— Если ты не отступаешься… ладно, приду.
За день до Рождества Квини пошла в рощу поискать маленькую елочку. Тут, на сухой земле, росли только сосны, она не нашла ни одной, опечалилась этим, и наконец удовлетворилась молоденькой сосенкой.
Дерево было важнейшим атрибутом большого солнечного танца летом, уже с древних времен оно считалось предками Квини святым, и обычай в Рождество украшать дерево свечками поэтому быстро укоренился у индейцев.
В Рождество вечером пришла Мэри.
Она принесла подарок — старинный, перешедший по наследству от дедушки Айзека, выкрашенный в синий цвет грудной панцирь из пустотелых палок. У Квини был приготовлен для Мэри встречный подарок — одно из ею самой изготовленных ожерелий.
Женщины сидели вдвоем. Квини выключила электрический свет и зажгла свечки. При этом у нее потекли слезы, которых она не могла сдержать. Мэри ничего не спрашивала.
При свечах помещение стало выглядеть как прежде. Квини вспомнила о старом Кинге, о разбитой лампе и еще о многом, что тогда происходило. Она вытерла слезы, и могло показаться, что мечтательное, слезливое настроение связано с этим светом свечей. Но Мэри видела, что ни Джо, ни Окуте не пришли. Она ничего не спрашивала. Синий грудной панцирь остался лежать на столе.
Женщины молча сидели друг подле друга час, другой. Свечи сгорели, Квини вставила еще раз новые, которые опять таяли в тихом пламени. Когда они погасли, Мэри поднялась. Она подошла к Квини и обняла ее.
— Теперь дух Гарольда исчез, — сказала она. — Можешь спокойно спать.
Квини довела Мэри до изрезанной колеями дороги. На небе сияли звезды, снег сверкал под их светом. Квини поднялась на кладбище, подошла к известным ей могилам старого Кинга и матери Тачунки-Витко. Подошла она и к могиле Гарольда Бута.
— Я не могу дать тебе покой, — сказала она, — ты со своей виной должен идти к Вакантанке.
Прежде чем покинуть кладбище, она долго смотрела на другую сторону, на Белые скалы. И к ней пришел покой.
И в типи, которая стояла рядом с домом, два человека вместе проводили вечер, Окуте и Стоунхорн. Они поели, покурили, а потом смотрели на огоньки в прикрытом очаге. Дерева они себе не принесли. Окуте ушел в свои воспоминания. Прошли часы, и он нарушил молчание, он вторгся в конфликт между Джо и его молодой женой.
— Ты переоцениваешь Квини, мой сын. В этом она не виновата.
Джо вскочил:
— Если бы она проговорилась под пытками! Никто бы за это женщину не упрекал.
— Знаешь ты, Стоунхорн, что для нее было пыткой?
— Что ей нельзя было болтать. Да.
— Мы не позаботились раньше о таких вещах при женщине не рассуждать.
Стоунхорн побледнел.
— Сегодня выросли другие девушки, — спокойно продолжал Окуте, — а это было делом старых традиций. Ты от Квини слишком многого требуешь. Она убила Гарольда, это было почти свыше ее сил. Она и до того много пережила, ты не можешь отрицать этого. Теперь еще к тому же два неопознанных трупа, если даже и из необходимой обороны… — Окуте скривил лицо. — Для нее это что-то совсем иное, чем работа…
Стоунхорн поднялся:
— Окуте! Ты тоже все еще считаешь меня гангстером? Именно так ты со мной говоришь.
— Я не говорю этого, Инеа-хе-юкан, потому что это было бы неправдой. Ты вообще никогда не был тем, что есть большинство белых гангстеров. Они на свой манер ищут выгоду, ты хотел на свой манер бороться против тех, кто стал твоим врагом. Я был военным вождем; когда я был молод, я убивал врагов, как на охоте бизонов. Это было моей работой; все люди в племени ждали от меня, чтобы я ее хорошо делал. Я могу понять то, что ты говоришь, но она этого не понимает, и ты должен с нею говорить так, чтобы она могла тебя понять. Послушайся меня. Я стар, и ты мой сын.
Стоунхорн снова медленно опустился на свое обычное место, на медвежью шкуру.
— Ты еще никогда не рассказывал о себе, Окуте.
— У меня есть впереди несколько месяцев. И почему бы тебе не узнать, что в молодости я был военным вождем? Тогда, когда строили железную дорогу и искали золото. Они грабили нас и нашу землю. И я боролся, хотя я знал, что эта бесполезно. Они обманули меня и захватили в плен. Когда казалось, уже все потеряно, они снова отпустили меня на свободу. Я увидел еще раз Тачунку-Витко. Он передал мне свой свисток. Потом мы ушли в Канаду. Большие отряды Татанки-Йотанки должны были вернуться, их принудил голод. Мы были маленькой горсткой, у нас было немного золота и много лошадей. Там мы начали работать, но уже не как охотники, а как скотоводы, только не в резервации, а на свободной земле. Тебе надо как-нибудь с Квини приехать и на это посмотреть.
