До поздней ночи продолжалось пиршество, слышался смех и разговоры. Много добрых слов пришлось на долю вождя Окуте и вождя Джо Кинга. У костров слышались старые песни. Инеа-хе-юкан-старший рассказывал о бизоньих охотах, в которых он принимал участие.
— Убивать не труднее, чем ловить. Но тогда бизонов были тысячи и нам не раз случалось попадать в толчею несущегося стада…
Кэт Карсон и Хаверман тоже чувствовали себя великолепно. Приезжие ковбои и шоферы, которые принимали участие в празднике, только за полночь разъехались по домам.
В долине наступила тишина, луна висела в небе над Белыми скалами. На лугу, на склоне паслись бизоны.
Окуте положил руку на плечо Стоунхорна:
— И я снова это увидел.
КАЛГАРИ
Однажды утром Квини не захотела идти в школу.
— Вези меня в больницу, Джо. Время.
Он повез свою молодую жену в большое светлое здание в поселке агентуры. Там ее приняли у него, а он остался ждать. Он ждал в этот раз без какого-либо чувства страха. Через двенадцать часов он мог полюбоваться двумя маленькими смуглыми существами, мальчиком и девочкой, и смог увидеть свою жену, которая после перенесенных мук лежала в заправленной белым постели.
Десять дней спустя он забрал свою семью и понял, что двухместный автомобиль скоро будет мал. Малыши были пухленькие и спокойные. Голос Стоунхорна звучал мягко, когда он обращался к ним. Близнецы требовали внимания молодой матери. Однако поездка в автомобиле не вызывала у них протеста.
Дома Квини нашла свою горячо любимую бабушку. Старая женщина была счастлива не менее, чем Квини. Она жила теперь с Окуте в типи и поддерживала там во всем тот порядок, в котором индейцы жили раньше. Причем у нее оставалось еще достаточно времени для Квини и детей.
Директриса миссис Холленд и несколько соучениц Квини приехали и пожелали счастья, а потом они приезжали и привозили задания. Стоунхорн ухаживал за своими лошадьми и бизонами и к вечеру был не менее усталый и не менее довольный, чем его жена.
Окуте незаметно наблюдал.
— Если ему ничто не помешает, он справится со своим делом, — сказал он Унчиде.
— Да, он настоящий твой сын, Инеа-хе-юкан.
Наступил конец июня. Квини подумала, что ее соученики по художественной школе скоро сдадут экзамены на бакалавра… Но еще чаще обращались ее мысли к собственным экзаменам, которые ей предстояло сдавать. Тем более что, как мать двоих детей, она могла посещать не все школьные занятия. И она ожидала экзамены с некоторым страхом. Однако она и тут осталась лучшей. В день праздника она пошла в мантии, в четырехугольном берете вместе со всеми. Фриз был завершен, и под впечатлением картины из истории своего народа слушала она школьный оркестр и речь суперинтендента Холи, который говорил о задачах и обязанностях молодых индейцев. На скамьях в зале сидели семьи. Халкетты пришли в полном составе, за исключением Генри, которому опять пришлось смотреть за домом и скотом. Окуте был тут, Унчида, Джо с обоими детьми.
Потом Квини отвлеклась от речи Холи, она думала о словах, которые произнес представитель учеников год назад в художественной школе перед своими товарищами. Она была индеанка, и она не хотела забывать земли и родников, травы и неба, Луны и Солнца и своих предков.
После торжественной части миссис Холленд дала ей письмо из художественной школы и письмо подруги Квини по художественной школе — Эллы, девушки из племени хопи. Уже проданная картина Квини, масло «Танец в ночи», должна быть представлена на выставке старого и новейшего индейского искусства в Вашингтоне.
Квини бросило в жар при мысли, что перед ней открывается новый путь, по которому она может идти дальше и действовать как человек искусства, как индеанка. Период ее творчества, когда она, выражая свои мысли, чувства, свое видение мира в художественном образе, в то же время хотела их спрятать, миновал. Казалось, наступила пора, когда не надо стыдиться быть индейцем. Элла подробно написала обо всех соучениках и напоследок о самой себе. Она тоже выдержала экзамен на бакалавра и собиралась поступить в высшую художественную школу, стипендия ей была уже предоставлена. Дальнейшие планы ей были еще не ясны, но она тоже была уверена, что никогда не забудет свой народ. Она восхищалась Квини, которая за последний год превзошла своих старших товарищей и создала лучшую работу класса: «Танец в ночи». Квини быстро пробежала письмо и подняла глаза, потому что подошел Фрэнк Морнинг Стар. Он поздравил ее и выразил надежду, что признанная молодая художница позаботится о новом музее.
— Хорошо, если она это сделает, — заметил Джо и передал детей бабушке. — Иначе ты навешаешь слишком много светло-зеленых берез, пучеглазых бизонов и украшенных перьями индейцев.
— Джо, не издевайся над нашим старым Германом Хавком, у которого так много хлопот.
— И я же издеваюсь! Просто не могу этого оставить. Ты же знаешь, что Эйви и Холи владеют лучшими произведениями индейского искусства, чем вы в совете племени.
— Что же они поэтому лучшие индейцы?
— Нет. Но мы-то должны быть.
Молодые люди провели вечер под строгой режиссурой миссис Холленд. Танцы были не разрешены. Твист на выпускном вечере мог быть только в безнравственной художественной школе.
Еще до полуночи все люди и все автомобили исчезли, школьное здание притихло, готовое к новому учебному году, оно не увидит больше озлобленного мистера Тикока. Миловидная молодая учительница-негритянка радовалась своим новым ученикам.
Начались каникулы.
Отец Квини переехал в дом Кингов, чтобы во время предстоящего путешествия семьи взять на попечение ранчо.
У Кингов не было никаких иных мыслей, как только о большом родео.
Джо для такого мероприятия был не более чем малоизвестный аутсайдер. Он не принадлежал к тем любителям и профессионалам, которые весь сезон кочуют от родео к родео, чтобы выигрывать призы, зарабатывая себе на существование и даже больше: каждая победа — это квалификация для Калгари. Он как всадник обладал всеми качествами, чтобы продвинуться в ряды чемпионов, но он не хотел идти этим путем. Он выступал за свое племя и за свое ранчо. Будет ли и здесь у него шанс получить, как всегда, решающий балл? Он на это надеялся, Квини об этом мечтала, Окуте на это рассчитывал, Унчида об этом молила, а вот отец Квини и соседка Мэри в этом еще не были уверены.
Джо привез с помощью своего автомобиля прицеп для скота, который недорого взял напрокат в Нью-Сити. Поставил его у начала боковой дороги. Все, кто должен был ехать с ним, собрались на следующее утро, на рассвете. Стоунхорн завел Пегого в прицеп. Машины двинулись. Окуте поехал впереди, Джо — за ним, и мог все время видеть Пегого перед глазами. Он еще никому не признавался в сомнениях своих бессонных ночей. Сорок тысяч долларов были почти израсходованы, даже приз Калгари не мог восполнить возникшую брешь: бизоны очень трудно привыкали к человеку, крупный рогатый скот требовал много денег. Джо придется попытаться продать свою лучшую лошадь — Пегого — родственнику Окуте в Канаде — Коллинзу или продать его на родео-аукционе в Калгари. Он понимал, что предает друга и собирается сделать то, за что другого прямо готов был бы убить. Деньги — это как паучья сеть, опаснее всякого бюрократа. Джо чувствовал себя опутанным клейкой нитью. Может быть, прежде чем продавать, попытаться получить кредит? Но торговец лошадьми Крадер был выжига; Мэри была после отъезда своих родителей бедна; Джо мог бы обратиться к Окуте, однако ему было неприятно просить у своего гостя денег. Окуте должен сам догадаться, в чем тут дело. Раз он не спрашивал, Джо молчал.
