немало солдат, с десяток человек не могло с ним совладать, но сколько еще он продержится под градом ударов? Он ведь не на тренировку по боевым искусствам пришел! Улучив минутку в перерыве между ударами, Шан Сижуй закричал что было мочи:
– Чэн Фэнтай! – И заорал еще громче: – Чэн Фэнтай! Хоть словом отзовись! Второй господин!
Голос его пролетел над высокими стенами княжеской резиденции и донесся до внутреннего флигеля, где Фэнъи, спавшая по соседству, проснулась и разрыдалась от испуга.
Вторая госпожа тоже испугалась, смяла носовой платок, что держала в руках.
– Старшая сестра, ты это слышала?
Чэн Мэйсинь сидела с сумрачным лицом.
– Слышала. Точно покойника оплакивает!
У второй госпожи затрепетало сердце, дышать стало тяжело, и она тут же вскочила:
– Да что ж это такое! Как бы он смерть не накликал! Я пойду посмотрю.
Чэн Мэйсинь не стала преграждать второй госпоже дорогу, и ей пришлось выйти во двор вслед за ней. Вторая госпожа сильно торопилась, но, подойдя ко входу во двор, замедлила шаг, перевела дух и поправила одежду, в душе ее вдруг зародилось странное волнение. Смешно сказать, Шан Сижуй, этот человек, был старым другом ее двоюродной невестки, ее младший брат всячески его расхваливал; он был вхож в ее родительский дом и выступал перед почтенными госпожами и наложницами. Да что там, с ее мужем их связывала необычайно крепкая дружба. Коварная судьба окутала ее и Шан Сижуя неразрывными узами, сколько рассказов и небылиц она слышала о нем от бесчисленного количества людей, но никогда прежде они с Шан Сижуем не встречались лицом к лицу.
Вторая госпожа прижала руки к груди, поправила прическу и, приподняв полы юбки, переступила порог. Вскинув глаза, она не сразу поняла, кто из присутствующих Шан Сижуй. Тот был ранен, весь в крови, лицом сам на себя не похож, и от него исходила дерзкая и свирепая мощь; палка у него в руках обрушивалась на человеческую плоть с глухим страшным звуком. Разве таким вторая госпожа представляла себе Шан Сижуя! Это скорее был удалой разбойник, спустившийся с горы Ляншань![121] Она никак не решалась признать в нем актера и, обернувшись, взглянула на Чэн Мэйсинь.
Голос Чэн Мэйсинь сделался ледяным, она с ходу отдала приказ:
– Стреляйте! Убейте разбойника, что ворвался в дом!
Вторая госпожа, которая не выносила яростных сражений и вида крови, тотчас же ее прервала:
– Не стрелять! Немедленно прекратить!
Услышав ее приказ, солдаты и Шан Сижуй в самом деле прекратили драку. Шан Сижуй, опершись на палку, перевел дух и сперва взглянул на Чэн Мэйсинь, а затем перевел взор на вторую госпожу. Под этим взглядом та по-настоящему испугалась, таким свирепым и безжалостным он ей показался, точно сейчас ее заживо сожрут. Превозмогая себя, она успокоилась и проговорила сдержанно и с достоинством:
– Шан-лаобань?
Шан Сижуй кивнул:
– Вторая госпожа.
Они еще долго смотрели друг на друга, увязнув в молчании.
Случись их встреча при обычных обстоятельствах, Шан Сижуй обязательно принялся бы внимательно разглядывать облик второй госпожи и ее одежду и непременно похвалил бы про себя розово-красную ткань платья, прическу на цинский манер с замысловато уложенными локонами. Причиной всему было его ремесло, он любил разглядывать наряды в старомодном стиле, ему нравились шелка и жемчуг в волосах, все это он называл истинной красотой. А еще обязательно сказал бы Чэн Фэнтаю:
– Да ведь твоя жена выглядит молодо! Совсем не скажешь, что старше тебя на пять лет, к тому же волосы у тебя сейчас поседели, разницы в возрасте не видно.
Но теперь в мозгу Шан Сижуя билась одна только мысль: во что бы то ни стало сохранить трезвость ума и невозмутимость. Он и сам понимал, что натворил глупостей, можно ведь придумать тысячи способов, как войти в дом Чэнов сообразно приличиям, а он, как назло, выбрал самый худший! Взял да и ворвался внутрь, расчищая себе дорогу кулаками! Сейчас ему непременно надо успокоиться, договориться обо всем с его женой, а вдруг есть еще шанс, вдруг…
Стоявшая в сторонке Чэн Мэйсинь делано рассмеялась и нарочито громко возвестила:
– Так это, оказывается, Шан-лаобань! А я уж решила было, что, раз сумятица на дворе, нагрянул кто-то из бандитов!
Шан Сижуй даже взглядом ее не удостоил, сжал покрепче длинную палку и обратился ко второй госпоже:
– Я услышал, что второй господин серьезно ранен, вот и торопился его навестить. Прошу вторую госпожу сжалиться и позволить мне взглянуть на его рану.
Голос его звучал как у обычного мужчины – слегка хрипло и мягко, сам он держался прямо и уверенно, в общем, совершенно не соответствовал тому образу, который представляла себе вторая госпожа. Она ничего не ответила, никак не могла связать Шан Сижуя с юношей, что сейчас стоял перед ней. Заготовленные загодя насмешки и слова осуждения встали у нее в горле, и она не знала, с чего начать обличительную речь.
Зато знала Чэн Мэйсинь:
– Так ты опоздал!
Шан Сижуй подумал, что ослышался, вторая госпожа тоже оторопело уставилась на золовку. Чэн Мэйсинь вздохнула:
– Случилось это почти одновременно. Только он испустил дух, как явился ты, вот что такое, когда не судьба увидеться!
Разве мог Шан Сижуй так просто ей поверить? Дыхание его участилось, всем телом он подался вперед, словно не мог уже сдержаться и вот-вот ворвется внутрь. Чэн Мэйсинь заметила его движение и решила действовать наперед:
– Что такое? Не веришь мне? Ну так иди за мной!
Вторая госпожа с тревогой взглянула на Чэн Мэйсинь, а та покосилась на нее, слегка поджав уголки рта, и одним взором поверх очков заставила Шан Сижуя бросить палку, после чего повела его через сад, минуя терем, к храму предков. Внутренний двор храма предков уже был обставлен как погребальные покои, там и в самом деле стоял иссиня-черный гроб. Шан Сижуй судорожно вздохнул, прежде чем он успел что-то почувствовать, ноги его подкосились, и он не мог двинуться с места.
Чэн Мэйсинь собственноручно чиркнула спичкой, зажгла пару белых свечей и приказала:
– Заходи! На тебя ведь сейчас столько ударов обрушилось, и все ради того, чтобы повидать его, разве не так?
Шан Сижуй, держась за дверной косяк, ступил внутрь, сделал два шага и вновь остановился. Чэн Мэйсинь вытащила две палочки благовоний и протянула ему.
– Ну же! Подойди, взгляни на него.
Шан Сижуй палочки не взял, и Чэн Мэйсинь сама вставила их в курильницу и тусклым голосом проговорила:
– Как мне жаль брата, с самого детства на него обрушивались несчастья, вечно он жил в страхе.
