Фэнтая внутри храма, он развернулся и выбежал прочь!
Другие, быть может, и не знали о болезни Шан Сижуя, но зато знала Цзян Мэнпин. Позабыв о том, что беременна, она тяжелым шагом устремилась за ним с криком:
– Держите его! Не дайте ему выйти!
Но всю стражу вместе с патрульными Шан Сижуй только что поколотил в одиночку, теперь же, когда он выпущенным из орудия снарядом ринулся вперед, кто из них рискнул бы преградить ему путь? В спешке они бросились закрывать ворота, но не успели, Цзян Мэнпин растерянно глядела ему вслед, догнать его на улице ей не удалось, как и докричаться. От изнеможения у нее проступил пот на лбу. Она сказала привратнику:
– Быстрее! Живо беги. – Она сглотнула, руками подперла поясницу и отдышалась: – Беги в труппу «Шуйюнь»! Скажи им, что у их хозяина помутился рассудок, пусть бегут в те места, где он обычно бывает, и схватят его! Иди же!
Получив приказ, привратник бросился в театр.
Отойдя от испуга, Чэн Мэйсинь обратилась ко второй госпоже:
– Ну что я говорила, у него психическая болезнь, с головой непорядок! Страх-то какой, а?
Глядя вслед Шан Сижую, которого и след простыл, вторая госпожа ощутила, как сердце ее трепещет от запоздалого страха, хорошо еще, что он никого не ранил.
– Так что же это он… обезумел?
Чэн Мэйсинь одной рукой тянула за собой встревоженную Цзян Мэнпин, а другой подталкивала вторую госпожу в спину, заводя их обратно в комнаты.
– А кто ж знает! Все равно он никогда в своем уме и не был.
И хоть обронила она это вскользь, вторая госпожа и Цзян Мэнпин, чьи сердца только что терзались плачем Шан Сижуя, обратили на нее тоскливые укоризненные взоры, и Чэн Мэйсинь, ясно ощутив их тревогу, недовольно проговорила:
– Я ничего такого не сказала! Просто пошутила, тронешь его, и он сам показывает истинное лицо. Виной всему его давняя душевная болезнь, малейшее потрясение, и он совершенно сходит с ума! То плачет, то смеется, кто ж его разберет!
На лице ее было выражение безразличия, сменившееся самодовольством.
Когда в «Шуйюнь» получили новость о том, что Шан Сижуй сошел с ума и сбежал, вся труппа поднялась на его поиски, обыскала каждый уголок в Бэйпине, зашла даже в бордели, но все без толку. Шан Сижуй был одинок как перст, единственный его старший брат куда-то подевался, и даже если захочет кто за него похлопотать и отомстить, формального повода для этого не будет. Сяо Лай не выдержала первой и в слезах бросилась колотить в ворота семьи Чэн, но она была простой служанкой, и в усадьбе Чэнов ее визит оставили без внимания. Тогда в труппе «Шуйюнь» обратились за помощью к Фань Ляню, чтобы он поговорил с семьей, но стоило ему открыть рот, как старшая сестра бросилась его ругать: мол, зять при смерти, о нем он не переживает, зато беспокоится о каком-то актере, в общем, совершенно не разумеет, что подходит моменту, а что нет. Им-то откуда знать, куда побежал буйствовать этот актеришка.
И все же Шан Сижуй был знаменитым на всю Поднебесную лаобанем: когда с момента его исчезновения прошло больше суток, выдающиеся люди Бэйпина вызвались переговорить с семьей Чэн от лица труппы «Шуйюнь». Но прежде чем общественность успела наброситься с обвинениями на женщин из семьи Чэн, Шан Сижуй нашелся сам во второй половине дня, причем вышло это случайно. Кто-то из театралов отправились в Сяншань любоваться деревьями с красными листьями, и на полпути к вершине горы они наткнулись на Шан Сижуя. К тому времени прошло уже два дня и одна ночь, как он пропал, тот был в ссадинах и царапинах, перепачкан кровью, одежда вся в грязи. Завидев людей, он ничего им не сказал, но по выражению лица ясно было, что с ним что-то не так. Ду Ци лично поднялся в горы и отвел Шан Сижуя домой, а еще вызвал врача, чтобы тот обработал раны. Когда лаобаня раздели, Ду Ци не удержался от брани:
– Ох и злобное же это бабье из семьи Чэн! Пусть даже Чэн Фэнтай при смерти, это ведь не ты его уморил, чего на тебе дурь срывать?
Шан Сижуй сидел, склонив голову, ел и пил все, что ему давали, а когда утолил голод, вновь куда-то собрался. Ду Ци с Сяо Лай преградили ему путь:
– Ты куда идешь?
– В Сяншань, – ответил Шан Сижуй, глядя куда-то поверх них, – искать второго господина.
Ду Ци резко возразил:
– Твой второй господин лежит дома и залечивает раны!
Но Шан Сижуй упрямо стоял на своем:
– Второй господин ждет меня в Сяншане!
– Да он с постели встать не может! В каком Сяншане он тебя ждет?
Голос Шан Сижуя задрожал:
– Именно что там!
Ду Ци с Сяо Лай невольно переглянулись, на лицах друг у друга они прочитали изумление: откуда им было знать причины такого поведения? Глядя на Шан Сижуя, и не скажешь, что он болен: ест, пьет и одевается как обычно, разве что с людьми не очень рвется общаться, как будто уныние овладело им. Впрочем, с тех пор как Шан Сижуй оглох, он разлюбил пустые разговоры, но разве это можно считать болезнью! Однако, как заговорит, слова у него изо рта вылетают донельзя странные.
Указав на Шан Сижуя, Ду Ци спросил Сяо Лай:
– Это ведь истерия у него? Истерия или нет?
Сяо Лай сказала:
– Седьмой молодой господин, вы присмотрите за ним, ни в коем случае не пускайте его опять на улицу! А я пойду за Юань Лань, она наверняка что-нибудь придумает!
Юань Лань поспела как раз к драке, которую распаленный Шан Сижуй затеял с Ду Ци: сцепившись друг с другом, они катались по полу. В конце концов, Шан Сижуй два дня был без еды, не успел еще набраться сил от пищи, которую только что съел, сказались и бессонные ночи, истощившие его, так что дрались они с Ду Ци на равных. Завидев Сяо Лай, вернувшуюся в сопровождении Юань Лань, Ду Ци заорал, надрывая голос, чтобы принесли веревку и повязали Шан Сижуя. Но как Сяо Лай могла пойти на этот шаг – связать Шан Сижуя? В отчаянии она схватила Юань Лань за руку, чуть ли мозги той не вытрясла, но ничего путного та придумать не смогла. Пришлось обратиться к проверенному методу: со всей силы отвесить Шан Сижую парочку звонких пощечин.
Этим всегда занималась Юань Лань, не стала она отказываться и на сей раз: закатив повыше нефритовый браслет, она
