Мальчики приуныли ещё больше. Наверняка, консьерж тоже грозился рассказать всё родителям.
— Неплохая идея, Сиф, — и, внезапно решившись, Заболотин отстранился от дверей: — Но у меня есть идея ещё лучше. Идёмте-ка, милые юноши, к нам. Посидите эти два часа спокойно.
Сиф пожал плечами. Он не представлял, что на уме у полковника, но уже давно привык не спорить. Кому охота выслушивать при посторонних: «Решения старшего по званию обжалованию не подлежат!»
Мальчики хотели было что-то возразить, но не решились. Полковник нажал кнопку одиннадцатого этажа, и лифт стремительно взмыл вверх. Несколько секунд — и они уже на месте.
Потоптавшись на этаже, ребята последовали за офицерами.
— Добро пожаловать, — Заболотин открыл дверь в квартиру и зажёг в прихожей свет.
Под бдительным присмотром Сифа мальчишки разулись и отправились в ванную мыть руки, Заболотин же тем временем колдовал в прихожей с тапочками для неожиданных гостей. Когда все ноги были в тапки обуты, руки вымыты, а гости слегка пришли в себя, Сиф повлёк ребят в комнату — чего торчать в коридоре.
Мальчишки во все глаза разглядывали квартиру, разве что рты не развевая. И было, чему дивиться — за неполные шесть лет в комнатах скопилось много чего интересного. Полковник часто в шутку называл квартиру «Дом-музей рода Заболотиных».
большой комнате, куда провёл неожиданных гостей Сиф, всю стену покрывали фотографии. На самых древних степенно сидели в окружении семьи офицеры в мундирах времён правления Дома Романовых. Да и вообще среди запечатлённых людей преобладали военные — различных времён, с вековым разбросом. Рядом с каждой фотографией была прикреплена аккуратная белая бумажка — подпись: когда фотография была сделана и кто на ней запечатлён. Часть таким образом подписанных карточек принадлежала к дореставрационным, советским, временам, но из них лишь несколько датировались до 1940-ых, и бо?льшая их часть была взята, на самом деле, из личных дел арестованных за «антибольшевистскую пропаганду» — хотя как надо было выделиться, чтобы у закрывающего глаза аж на целую «белую» Сибирь государства, которое к каждому процессу относилось весьма щепетильно в силу пристального внимания ближайших соседей, лопнуло терпение?.. Впрочем, Заболотины испокон веков слыли людьми принципиальными, горячим и умели, если хотели, быть очень громкими.
Остальные кадры, за редкими исключениями, относились к военной хронике. А с портретов, сделанных после Реставрации, уже глядели на юных гостей офицеры новой Империи, и почти под каждой карточкой значилось: «19** (на последних — 200*) г. Заболотин тот-то вместе с…». Только под хроникой трёх лет Забол-Выринейского конфликта мелькали в подписях другие фамилии. Множество лиц, и почти все печально украшены чёрной ленточкой.
К военным фотографиям — что времён Великой Отечественной, что имперских «пограничных конфликтов» — ребята чуть не носами прилипли, поражённо разглядывая офицеров и простых солдат, запылённых, перевязанных, но решительных и заставляющих себя улыбаться фотографу — если, конечно, то был намеренный портрет. Когда же мальчишками, в процессе обхода «фотогалереи», была обнаружена дверь в следующую, меньшую, комнату, обставленную как кабинет, где фотографий было меньше, но зато на стене, под портретом Государя, висела настоящая наградная сабля в ножнах, — восторгу ребят не было предела. Они побаивались без спросу взять оружие, но глазами его прямо-таки поедали, тихо, но остро завидуя хозяевам квартиры, один из которых со скучающим видом застыл на пороге, разглядывая висящую у двери фотографию. Ничего интересного: сгрудились у стога сена голоногие деревенские ребята, среди них — черноволосый, кудрявый, ничем не выделяющийся из компании мальчик. Будущий герой Забол-Выринейского конфликта, а тогда — просто верный друг всех деревенских мальчишек, который никогда не кичился своим дворянством — и остальные ребята волей-неволей тоже об этом забывали. И никакие чины и звания дружбе не мешали…
— Сиф, чаем нас обеспечь, — послышался в коридоре голос Заболотина. Сиф вздрогнул и стремительно выскользнул из кабинета, оставляя гостей одних. Те изо всех сил боролись с соблазном снять со стены саблю, но рано или поздно обязательно бы ему уступили, если бы в это время в кабинет с другой стороны, из-за ограничивающего кабинет стеллажа с книгами, не вошёл сам полковник.
— Смо?трите? — только и спросил он.
— Это ваша? — выпалил кто-то из мальчишек, разумея саблю.
— Моя, — кивнул Заболотин и, под требовательно-умоляющим взглядом мальчишек, снял оружие со стены и аккуратно вынул из ножен. У эфеса, на котором белел «георгиевский» крестик и вилась дарственная надпись, золотился выгравированный императорский вензель.
Глаза мальчиков засверкали неудержимым любопытством. Настоящая Георгиевская сабля с вензелем! Такие не дают просто так. Такими даже не награждают за одну лишь верную службу. Георгиевский крестик и императорский вензель на оружие могли означать только одно: сабля была подарена офицеру самим Государем за самый настоящий подвиг.
— Что, глаза блестят, руки потрогать тянутся? — усмехнулся Заболотин-Забольский, делая несколько быстрых выпадов над головами мальчиков с искусством опытного фехтовальщика — ребята испуганно отпрянули от сверкающего клинка. — Ну, так уж и быть, смотри?те. Только не порежьтесь.
Он протянул саблю ребятам рукоятью вперед. Самый смелый — вихрастый и обсыпанный веснушками мальчуган аккуратно взялся за рукоять, и ребята столпились вокруг, восхищённо разглядывая оружие. Конечно, надпись на эфесе их немедленно заинтересовала, и как только она была прочтена, в кабинете стало тихо-тихо. Так тихо, что стало слышно, как набирающий на кухне воду в чайник Сиф что-то напевает себе под нос про город, детей цветов и ветер свободы.
На эфесе значилось не просто обычное «За храбрость»…
— Так вы — капитан Заболотин-Забольский? — выдохнул тот мальчик, что держал саблю, как только обрёл дар речи.
И всё сразу же встало на свои места. И смутно-знакомое лицо, и бесконечные военные фотографии, и лейб-гвардейская нашивка на шинели и рубашке…
— Я, — не стал отпираться герой и кумир великого множества детей по всей Империи, истории о чьих подвигах за шесть лет обросли совершенно невероятными подробностями и событиями. По счастью, «пик славы» давно прошёл, и в лицо полковника узнавали разве что сослуживцы, чего, признаться, и хотел Заболотин. Слава ему была не нужна. Свои подвиги он подвигами давно уже не считал. «Вырос уже», — как, посмеиваясь, он объяснял своим товарищам по Заболу.
Так и жил он, радуясь, что остаётся неузнанным, уже шесть лет в этом доме в тихом районе близ огромного Сетуньского парка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
