Он прибыл из Сицилии в Вашингтон для получения указаний в связи с новым назначением, предполагая также встретиться со своей женой в ее скромном временном жилище в Тайер-отель в Вест-Пойнте. Прождав целую неделю приема генералом Маршаллом, он в конце концов оказался втиснутым в программу поездки начальника штаба в штат Небраска на съезд Американского легиона.[62] Его встретил президент и говорил о своих опасениях относительно того, как бы немцы не создали атомную бомбу, которая могла бы серьезно повлиять на вторжение в Западную Европу. Вернувшись самолетом в Англию, Брэдли поехал в Лондон, чтобы в штабе верховного главнокомандующего союзными войсками ознакомиться с ходом планирования операции «Оверлорд». Однажды утром он прошелся по Гайд-парку и остановился возле толпы, слушавшей уличного оратора, который выплескивал свой энтузиазм в поддержку открытия второго фронта под известным лозунгом «Второй фронт немедленно», который был настолько распространенным призывом в Англии во время войны, что в конце концов превратился в шутку мюзик-холла. «Я подумал, какое у него скудное представление о тех огромных усилиях, которые потребуются, чтобы открыть второй фронт», — писал Брэдли в связи с этим эпизодом. Затем он поехал в свою новую штаб-квартиру в Бристоле, чтобы встретиться с сотрудниками штаба, с которыми он должен подготовить американские силы вторжения.
Монтгомери прибыл в Англию 2 января, и сразу все закрутилось. О своем назначении он узнал только за десять дней до этого, после долгого периода опасений и тревог, как бы его не обошли в пользу генерала Александера, любимца Черчилля. Проведя ночь в Кларидже, на следующее утро в 9.00 Монтгомери уже присутствовал на брифинге в его новой штаб-квартире в школе Святого Павла в Хаммерсмите, в которой он некогда был учеником. Он слушал, как офицеры из штаба верховного главнокомандующего излагали в общих чертах свой план. Располагая определенными данными об операции «Оверлорд», полученными в ходе обсуждения ее проблем в Алжире с Эйзенхауэром, а также ознакомившись с мнением Черчилля по этим же проблемам, изложенным в специальной памятной записке, Монтгомери, когда офицеры закончили излагать свой план, вышел на трибуну и без особого труда в ходе своего 20-минутного выступления, которое стало известно как «Монти специал», пункт за пунктом разбил их доводы. Как Эйзенхауэр и Беделл Смит, Монтгомери сразу пришел к убеждению, что в планах фронт наступления был слишком узок, атаке не хватало мощи и глубины. Он отправил обратно офицеров штаба верховного главнокомандующего с напутствием, чтобы те рассмотрели возможности более широкого фронта высадки десанта, может быть, даже от Дьеппа до Бретани. На второй день в ходе совещания он согласился с доводами представителей военно-морского флота против высадки к западу от полуострова Котантен, но продолжал настаивать по меньшей мере на линии, достигающей на севере участка, который впоследствии стал известен под кодовым названием «Юта». На третий день он решительно отвел официальные протесты старших офицеров из штаба верховного главнокомандующего, которые утверждали, что его требование о дополнительных ресурсах не может быть выполнено. Ресурсы должны быть найдены, прямо заявил он, или должен быть назначен другой командующий для осуществления вторжения.
Это были мастерские действия Монтгомери с его исключительно ясным пониманием своей цели и предельной простотой. После многих месяцев бесполезных разговоров среди штабных офицеров, которым пагубно мешало отсутствие достаточных полномочий, он набросал в общих чертах план осуществимой операции и направил всю свою энергию и волю на то, чтобы заставить найти необходимые ресурсы для высадки пяти дивизий и обеспечить захват плацдарма, достаточного для размещения на нем армий союзников. Пренебрегая обидами сотрудников штаба 21-й группы армий и своих командиров, которым предстояло руководить войсками вторжения, он оптом заменил их своими испытанными и проверенными в бою офицерами из 8-й армии, такими, как де Гинганд, Уильямс, Белчем, Ричардсон и др. К своему ужасу, он вскоре обнаружил, что английская авиация начала интенсивные разведывательные полеты над районами Нормандии. Авиаторов в срочном порядке предупредили, чтобы они расширили свои разведывательные операции, уделив особое внимание району Па-де-Кале.
Добившись многого за короткое время, внеся убедительный и важный первоначальный вклад в разработку плана операции «Оверлорд», Монтгомери добивался и того, чтобы его утверждение, что новый план полностью являлся воплощением его взглядов и концепции, было зафиксировано в истории. На самом же деле большинство штабных сотрудников в Англии на протяжении многих месяцев понимали необходимость усиления сил и средств, вовлекаемых в операцию на самой ранней ее фазе, но у них не было полномочий настаивать на этом. Эйзенхауэр сам видел эту проблему и даже частично обсуждал ее с Монтгомери. Однако на протяжении всей военной карьеры Монтгомери червь чрезмерного самомнения в этом аскетическом, несколько неуклюжем, небольшого роста человеке в берете заставлял его умалять вклад других, ему равных, без стыда приписывать себе заслуги других и переписывать историю собственного планирования сражения таким образом, чтобы она выглядела полностью соответствующей реальным событиям того времени. Эти слабости зачастую ставили под удар авторитет Монтгомери и не способствовали росту симпатий к нему в высших эшелонах командования. Его штаб и подчиненные восхищались им, некоторые восторгались, но многим он не нравился. «Мы никогда не теряли доверия к нему, — заметил один из бывших его сослуживцев, вспоминая нормандский период. — Но мы очень часто говорили: «О боже, что теперь делает этот маленький тип?»» Поддержка со стороны одного человека, а именно начальника имперского генерального штаба Алана Брука, вывела Монтгомери сначала на пост командующего армией, в роли которого он приобрел славу в пустыне, а затем на главную английскую роль в операции «Оверлорд». Без Алана Брука маловероятно, чтобы Монтгомери когда-либо получил шанс продемонстрировать свои способности на высших командных должностях.
Чувство собственного достоинства у Монтгомери, проявлявшееся наиболее заметно в его отношениях с американцами, основывалось на его самоуверенности. Он видел в себе военного профессионала наивысшего класса, целиком посвятившего себя изучению войны и постигшего искусство ведения боевых операций с такой глубиной, которая недоступна Александеру и Эйзенхауэру, не способным подняться до его вершин военного интеллектуализма. Он никогда не оказался бы в кресле директора школы Святого Павла в январе 1944 года, если бы его претензии не имели достаточных оснований. Во Франции в 1940 году, в Англии до 1942 года, затем на Средиземноморском театре в течение 17 месяцев он показал себя превосходным организатором обучения войск, мастером высшего класса в таких вопросах, как подбор работников для подчиненного ему штаба и организация боя. Он пользовался огромным уважением среди тех, кто служил под его началом, за его готовность выслушивать их, за его непосредственность и лояльность. Многие старшие офицеры из его армии прошли всю войну, не имея никакого представления о темных сторонах в характере Монтгомери, о его чванстве, мелочности, безразличии к истине, когда она касалась его самого, о его способности к злонамеренным поступкам. Тем не менее, возможно, эти пороки содействовали развитию в нем такого качества, которое отсутствовало у многих мужественных и знаменитых английских генералов, — железной воли к достижению победы. Уэйвелл являлся примером любимого офицера в английской армии, о котором его биограф Рональд Левин сказал, что он обладал превосходными способностями почти в каждой сфере деятельности, за исключением сферы высшего командования в войне. Александер был командиром, воспитанным в традициях великих англо-ирландских военных джентльменов: у него не хватало интеллекта, решительной стремительности, которая позволяет генералу главенствовать на поле боя. Те самые качества, которые делали столь многих немецких командующих во второй мировой войне такими неприятными личностями, оказывались исключительно ценными для них в бою: предельная целеустремленность, абсолютная воля к победе. При всей осторожности Монтгомери в бою полный успех из-за сугубой его педантичности не раз ускользал от этого, по существу, холодного, бесчувственного человека, всеми силами стремившегося к победе. Видный американский историк, изучавший кампанию в Северо-Западной Европе, писал: «Ретроспективно есть все основания считать, как тогда считал Алан Брук, что Монтгомери не только превзошел Александера как боевого командующего, но и являлся во время войны самым способным английским генералом».[63]
