Пока еще не рассвело. Ночью безопаснее.
Ни девушка, ни старик не стали спрашивать, почему им нужно бросать дом и уходить. Все, в общем, было понятно и без расспросов. Понапрасну Пахаро таких слов не скажет. Значит и впрямь случилось что-то особенное. Что-то страшное.
– Понятно, – отозвался старик. – Но может быть, ты заберешь нас с собой?
– О, нет! – ответил Пахаро. – Сейчас я опасный попутчик… Вы уж как-нибудь сами… Вы знаете, куда идти. В Кордильера-Исабелья…
– Знаем, – коротко ответил старик.
– Хорошо, – сказал Пахаро. – Тогда все. Встретимся в горах, на базе. До встречи.
– Береги себя, линдо. – Она впервые назвала Пахаро словом «милый».
Пахаро ничего на это не сказал, лишь нежно коснулся волос девушки. И вышел.
…Погоня их не настигла. Или, может, они, плутая по окраинным улочкам, просто сбили погоню со следа. Впрочем, это было неважно. Важно было другое – они спаслись и в этот раз.
Они проехали еще добрых пятьдесят километров и остановились. Здесь начинались горы, здесь они были в относительной безопасности.
– Кажется, спаслись, – выдохнул Пахаро. – Самая пора взглянуть, что в этих чертовых коробках. А то, может, мы напрасно тащили их за собой в такую даль. Ну-ка, посветите кто-нибудь!
Вспыхнул фонарь в чьей-то руке, и Пахаро ловко, одним взмахом ножа, располосовал одну из коробок. В коробке были деньги – американские доллары. Пахаро скривился, взял одну пачку, подержал ее в руке и брезгливо швырнул обратно в коробку, будто это были не деньги, а какая-то гадость.
– Что и требовалось доказать, – сказал он. – Думаю, в других коробках – то же самое. Деньги или, может, какие-нибудь побрякушки. В общем, будем считать, что нам повезло. Ладно, поехали. Пускай с этим богатством разбираются наши командиры. А мы свое дело сделали.
Они тронулись в путь и ехали еще добрых пятьдесят километров, не зажигая фар. А затем дорога кончилась, кругом были крутые, поросшие деревьями горы. Дальше нужно было идти пешком. Бойцы замаскировали джипы, взяли коробки, и пошли.
О двух своих товарищах – Дивертиго и Пасторе – они не вспоминали. Хотя, наверное, все же вспоминали, но промеж себя ничего о них не говорили. Что было толку в таких разговорах? Разговорами их вернуть было невозможно, даже если Дивертиго и Пастор были живы…
Манагуа, отдел службы безопасности
Национальной гвардии
Это могло показаться невероятным, но и Дивертиго, и Пастор остались живы. Живы, но оба ранены. Причем, что, опять же, можно было считать чудом, их раны оказались несмертельными – оба были ранены в ноги. Оттого-то они и не побежали вслед за своими товарищами – на раненых ногах далеко не убежишь. Застрелиться им мрачные люди в штатском тоже не позволили, ловко выбив у них из рук оружие. Да, впрочем, ни Пастор, ни Дивертиго и не собирались стреляться. В той кутерьме оба они испугались и утратили присутствие духа, что, в общем, было и немудрено. Попробуй-ка проконтролируй себя, когда в тебя со всех сторон стреляют, а сам ты ранен и боль от раны разрывает тебя на части! Мало кому удается сохранить самообладание в таком-то положении. К тому, что ты ранен, надо еще и привыкнуть, а это очень даже непросто. Кроме того, и Дивертиго, и Пастор были молоды, и они хотели жить.
Из генеральской резиденции в Леоне двух плененных сандинистов доставили в Манагуа, где ими занялась служба безопасности Национальной гвардии, подчиненной непосредственно диктатору Сомосе. А именно тот ее отдел, который ведал борьбой со все нарастающим народным сопротивлением. Сопротивление это носило название Сандинистский фронт национального освобождения, или, если говорить коротко, сандинисты.
В отделе службы безопасности Пастора и Дивертиго подвергли допросу. В госпиталь никто их отправлять и не думал, сомосовским приспешникам, прежде всего, важно было выведать у плененных сандинистов всевозможные подробности того, что произошло, а уж госпиталь будет потом – если он вообще понадобится.
Первым допрашивали Пастора. Допрашивали его три мрачных типа, задавая вопросы поочередно, а иногда один и тот же вопрос задавали все трое. Это был очень мучительный допрос – в том смысле, что рану на ноге никто толком не обработал, ее лишь наспех перевязали. Рана очень болела, Пастору хотелось пить, его мутило, он был напуган и подавлен. Но, несмотря ни на что, этот щуплый двадцатилетний парень был преисполнен решимости сражаться до конца. Он понимал, что это, может статься, будет его последний бой в жизни, но он намеревался выдержать его с честью, как и полагается истинному бойцу за правое дело. К тому же он не верил, что может погибнуть, потому что в двадцать лет кто верит в собственную смерть?
– Как тебя зовут? – спросил один из следователей.
– Пастор, – ответил юноша, невольно кривясь от боли.
– Я спрашиваю о настоящем твоем имени! – повысил голос следователь.
– Пастор, – повторил юноша.
– Вот как! – хмыкнул второй следователь. – Значит, Пастор и никак иначе… Что ж, пускай будет так. Для нас это не имеет значения.
– Ты – молодой человек, – сказал Пастору первый следователь. – Ты ранен, тебе больно. Ты, конечно же, хочешь жить. Мы поместим тебя в госпиталь, ты останешься жив. Но для этого ты должен ответить на несколько наших вопросов.
– Я ничего вам не скажу! – решительно ответил юноша.
– Вот как? – с преувеличенным удивлением спросил следователь. – Значит, ты не хочешь жить?
– Ценой предательства – не хочу! – еще решительнее ответил Пастор.
– Смелые слова, – насмешливо произнес следователь. – Насколько смелые, настолько и глупые. Кого ты не желаешь предавать? Бандитов, которые грабят и убивают? А ведь они грабят и убивают, разве я не прав?
– Это вы бандиты! – сказал Пастор. – Это вы грабите и убиваете! Вместе с вашими хозяевами американцами. А мы сражаемся за свободу!
На это следователь не сказал ничего. Он лишь переглянулся со вторым следователем и махнул рукой. Тотчас же в помещение вошли два солдата и поволокли Пастора к выходу.
– Будем надеяться, что второй окажется умнее первого, – скривился первый следователь.
Вторым был Дивертиго. Он был гораздо старше Пастора, ему было под сорок. В предгорьях Кордильера-Исабелья, в деревушке на реке Коко, у него был дом, а в доме семья. Герилья захватила Дивертиго и увлекла его случайно, как дождевой поток подхватывает и увлекает с собой всякого рода мусор, который валяется на обочине дороги. Бывает, что этот мусор на что-нибудь годится, а бывает, от него нет никакого толку. Бывает, что он даже причиняет зло. Дивертиго боялся за семью, боялся за себя, и за себя, пожалуй, еще больше, чем за семью. Кроме того, он страдал от раны, ему казалось, что
