больных, никакой холеры нет, её выдумали господа, чтобы погубить простой люд. П. А. Вяземский заметил: «Любопытно изучать наш народ в таких кризисах <…> И в холере находит он более недуг политический, чем естественный».
Усмирение холерного бунта на Сенной площади. Барельеф на памятнике Николаю I на Исаакиевской площади
Начались волнения. «Отравителей», а к ним причисляли всякого мало-мальски прилично одетого человека, ловили на улицах, обыскивали, избивали. Своего пика волнения достигли 22 июня на Сенной площади. В Таировом переулке (ныне – пер. Бринько) располагалась холерная больница. Толпа ворвалась в здание, избила и выкинула из окон лекарей (двое при этом погибли), переломала мебель, выбила стекла…
Узнав о бунте, Николай I спешно вернулся в столицу. Он въехал в открытом экипаже на Сенную и обратился к толпе с увещеванием. Народ пал на колени и раскаялся в содеянном. Далее, очевидно, за дело взялись военные и полиция.
Усмирение холерного бунта – сюжет одного из барельефов на пьедестале памятника императору Николаю I на Исаакиевской площади. Событие обросло всякого рода слухами и легендами: якобы император явился на площадь в сопровождении одного адъютанта (вариант: во главе войска), говорил твёрдо, но с христианской кротостью (вариант: применил ненормативную лексику), бесстрашно въехал в толпу (вариант: вообще появился на следующий день, когда бунт был уже в основном подавлен). Сравним две записи. Вот, лаконичная пушкинская: «На днях на Сенной был бунт… государь сам явился на место бунта и усмирил его. Дело обошлось без пушек, дай Бог, чтобы и без кнута». А вот что пишет фрейлина Мария Фредерикс: «…император Николай Павлович отправился один в коляске на Сенную площадь, въехал в середину неистовствовавшего народа и, взяв склянку меркурия[16], поднес её ко рту, – в это мгновение бросился к нему случившийся там лейб-медик Аренд, чтобы остановить его величество, говоря: „Ваше величество лишится зубов“; государь, оттолкнув его, сказал: „Ну, так вы сделаете мне новую челюсть“, и проглотил всю склянку жидкости, чтоб доказать народу, что его не отравляют – тем усмирил бунт и заставил народ пасть на колени перед собой!».
К 1882 году, когда Мария Фредерикс (родившаяся, кстати, в 1832 г.) писала свои записки, миф о подвиге императора уже стал официальной исторической версией. Может быть, поэтому советские историки вообще отказывались верить в приезд Николая на Сенную площадь. Но с Пушкиным-то не поспоришь. Хотя… настораживает лаконизм записи. Если поступок Николая действительно тянул на подвиг – уж как-нибудь Пушкин это отметил бы. Кстати, в 1857 году Некрасов написал маленькое стихотворение «Бунт», посвященное явно другому событию. И герой другой, вроде бы рязанский губернатор Новосильцев. Но всё же, всё же…
Скачу, как вихорь, из Рязани,
Являюсь: бунт во всей красе,
Не пожалел я крупной брани —
И пали на колени все!
Задавши страху дерзновенным,
Пошел я храбро по рядам
И в кровь коленопреклоненным
Коленом тыкал по зубам…
Впрочем, за давностью лет каждый может выбирать свой вариант события.
* * *
Как уже говорилось, Сенной площади в русской литературе не повезло. Вслед за Некрасовым её «обессмертили» и Достоевский, и Крестовский, и многие другие, великие и не очень, русские писатели. Но, сравнивая беллетристику с мемуарами, понимаешь, что обвинить писателей в злостном очернении места не удастся. Кажется, они ещё многого не договаривали.
«Проходя по Обуховскому проспекту у ворот дома князя Вяземского, я увидел билетик, на котором значилось, что в квартире сдаются углы… Я не знал, что попадаю в знаменитую Вяземскую трущобу».
Н. И. Свешников, угличский мещанин, обладавший несомненным литературным даром и страдавший известной «русской слабостью», от которой и умер, оставил нам свои «Воспоминания пропащего человека», в которых правдиво и подробно описал Сенную и её окрестности.
Вяземская трущоба, или Вяземская лавра, находилась примерно там, где сейчас располагается рынок. Собственно, это был большой доходный дом с деревянными пристройками со двора. В нём размещались трактир, семейные бани, питейный дом, портерные лавки, другие питейные заведения. Но самое главное, там сдавались углы, причём документа от жильцов не требовали.
«При массе людей, проживавших с надлежащими видами и прописками, проживало много беспаспортных… Здесь находились также и мастера всевозможных фальшивых документов». Квартира, в которой поселился Свешников, «состояла из двух комнат. В первой по стенам были устроены койки, из которых две занимал хозяин с сыновьями, а остальные сдавались жильцам. Во второй находилась русская печь, три маленьких каморки, небольшие нары и полати… Всех жильцов в нашей квартире было около двадцати пяти человек».
Свешникову ещё повезло: за квартиру хозяин брал недорого, по 1 рублю 20 копеек с человека, а с приходящих ночлежников по 5 копеек за ночь. Он же производил у себя распивочную торговлю водкой (от 20 до 25 ведер в месяц), а также ссужал земляков деньгами под залог вещей.
Окрестности Вяземской лавры были не менее колоритны. Неподалеку от дома Вяземских, в Таировом переулке, находился дом де-Роберти, имевший такую же дурную славу. «Тут есть большой дом, весь под распивочными и прочими съестно-выпивательными заведениями; из них поминутно выбегают женщины, одетые, как ходят “по соседству” – простоволосые и в одних платьях… Большая группа женщин толпилась у входа; иные сидели на ступеньках, другие на тротуаре, третьи стояли и разговаривали… Один оборванец ругался с другим оборванцем, и какой-то мертво-пьяный валялся поперёк улицы»[17]. Хозяин дома месье де-Роберти – литератор и философ-позитивист – редко бывал в России, предпочитая мирно потягивать бордо и стричь купоны во Франции.
А напротив гауптвахты расположился знаменитый трактир «Малинник». (Название красноречивое, впрочем, на Сенной и не такое видывали. Иногда питейные заведения назывались по фамилии владельца – «Матрёшкин дом» или «Дункин кабак». Не забывали и о рекламе. Так, на Сенной площади находилась пивная лавка с изображённой на вывеске бутылкой, из которой пена переливалась шипучим фонтаном в стакан. Под рисунком была надпись: «Эко пиво!».) В одном дворе с «Малинником» насчитывалось 15 заведений с публичными женщинами. Свешников пишет, что по вечерам и праздникам там бывала такая масса народу, что все пустые пространства были заняты. А в Таировом переулке публичные дома были ещё грязнее, чем возле «Малинника».
Петербургская газета. 7 (24) ноября 1910 года
«По статистическим сведениям, наша Северная Пальмира – самый пьяный город среди других столиц Европы. В нём ежегодно подбирают с улиц около 80 000 упившихся алкоголиков, мужчин и женщин.
Если судить о трезвости Петербурга по сравнению с Берлином, по количеству алкоголиков,
