Для завершения сделки Тургут отправился вслед за пленниками на двор дворца дея. Там происходила заключительная часть торгов. Аукцион повторялся снова. Каждого раба заставляли встать на колоду и выкрикивали цену, начертанную у него на груди. Согласно обычаям, дей имел право купить человека за эту сумму, если первоначальный покупатель не увеличит свою цену. Тургут заметил, как всколыхнулась толпа зрителей, когда на колоде оказался белокожий толстяк. Для работника он был слишком дрябл и дебел, но уже первая цена на бадестане оказалась немалой, восемь сотен песо в испанской монете, или почти полторы тысячи алжирских пиастров. Интересно, не вызнал ли кто-нибудь тайком, в чем состоит ценность этого человека. Торгуя невольника, следует знать, что делаешь. Особенно если продается кто-то, достойный выкупа. В таких случаях торговля становится жаркой, обе стороны рассчитывают, сколько денег можно будет вытянуть из семьи и друзей неверного. Поэтому в ходу такая уловка: когда узников высаживают на берег, в их ряды внедряют осведомителей, которые делают вид, будто попали в такое же трудное положение. Они сходятся с вновь прибывшими и, улучив момент, когда тот или иной пленник впадает в полное уныние, выведывают подробности — какой собственностью те владеют на родине, насколько высокое положение занимают их семьи и какое влияние могут они оказать на свое правительство. Обо всем об этом затем доносят, и это сказывается на ценах на аукционе дея. В данном случае толстяк, очевидно, был англичанином, потому что именно драгоман — переводчик английского консула — отстаивал изначальную цену, а когда представитель дея, повысив ставку всего на пятьсот пиастров, вышел из игры, Тургут решил, что драгоман попросту дал взятку дею, чтобы в результате торгов толстяк был передан под опеку консула.
Торговаться за последнюю цену черноволосого юноши Тургуту, считай, и не пришлось. Тот казался слишком тонким в кости для того, чтобы использовать его как простого работника, да к тому же в городе был избыток рабов. Посему последняя цена в двести пиастров была вполне разумной, как и сумма в двести пятьдесят песо, которую пришлось заплатить за моряка, чье имя, судя по списку аукциониста, было Дентон. Если этот Дентон окажется корабельным плотником, то, по подсчетам Тургута, он будет приносить по шесть песо ежемесячно за работу на верфи.
Тургут выходил из Казбы вполне довольный своими покупками, когда столкнулся с человеком, избегать которого пытался несколько последних недель — с казнаджи, городским казначеем. Вот неудача! За Тургутом числилась недоимка по налогу с добычи, взятой еще тогда, когда его корабль был годен для плавания. Нет, предводитель галер не сомневался, что эта встреча — не случайность, потому что по обеим сторонам казнаджи шли два оджака, препоясанные, как положено, красными кушаками с ятаганами — церемониальными клинками. Эти оджаки, как очень хорошо сознавал Тургут, будут официальными свидетелями любого разговора.
— Поздравляю, эфенди, — пробормотал сборщик налогов после обычных любезностей и славиц падишаху. — Насколько я понял, вы купили двух прекрасных рабов. Желаю, чтобы они хорошо вам служили.
— Благодарю вас, — ответил Тургут. — Я постараюсь, чтобы от них была польза.
— Значит, ваш корабль будет скоро готов?
Казнаджи прекрасно знал, что «Слава моря» простоит на починке еще не меньше месяца, а покуда корабль стоит на берегу, у Тургута не будет никаких доходов и очень много трат, не последняя из которых — растущая стоимость самого ремонта. Быть предводителем галер — большая честь, но, на беду, жалования она не дает. Походы за добычей, корсо, — единственный способ для капитана, как и для его команды, заработать на жизнь. Подчиненные Тургуту начальники и свободные гребцы — примерно половина от общего числа — давно уже ушли от него и поступили на другие галеры. Гребцы-невольники принадлежали подрядчику, и Тургуту пришлось преждевременно разорвать договор. К несчастью, этим самым обиженным подрядчиком был все тот же казнаджи.
— Иншалла, мой корабль скоро будет на плаву, — спокойно ответил Тургут, сочтя за благо заплатить за небольшую отсрочку щедрым жестом, хотя сейчас это было ему не по средствам. — Вот два раба, которыми вы восхищаетесь. Не возьмете ли одного из них на время? Это доставит мне удовольствие.
Казнаджи поднял руку легким изящным жестом, принимая дар. Он получил то, что хотел, — возмещение за разорванный договор о найме. Когда предводитель галер разорится, что непременно произойдет, если древняя галера не будет отремонтирована в срок, этот раб без лишних проволочек станет его собственностью.
В глубине души казнаджи презирал Тургута. Он полагал, что этот человек слишком старомоден и считает себя выше алжирцев, поскольку явился из сераля, от султанского двора, и что одного из рабов, юного и черноволосого, он купил для любовных наслаждений. Забавно будет еще больше унизить предводителя, подвергнув этого юного красавчика жестокому обращению.
— Вы очень добры. Я восхищен вашей щедростью, и воистину это нелегкий выбор. С вашего разрешения я выбираю темноволосого. Однако с моей стороны нехорошо было бы использовать его в моем хозяйстве, так что я отдам его городу. Пусть бейлик направит его на общественные работы.
Он поклонился и пошел дальше, очень довольный результатом этой встречи — лучшего и не пожелаешь.
* * *
По дороге домой после столь неудачной встречи с казнаджи Тургут сообразил, что ему надобно сделать, чтобы вернуть себе обычное хорошее расположение духа. Занимаемый им дом был одной из привилегий, предоставленных званием предводителя галер. Четырехэтажный этот дом располагался почти в самой высокой точке города, откуда открывался великолепный вид на гавань и море. Дабы в полной мере использовать таковое расположение, Тургут велел разбить на плоской крыше сад. Слуги натаскали сотни корзин земли и устроили цветочные клумбы. Там же были высажены отборные сладко пахнущие кусты, а дюжина деревьев, растущих в больших кадках, затеняла то место, где Тургут любил сидеть, скрестив ноги, созерцая открывающийся внизу вид и слушая далекие звуки города. И вот, добравшись до сада на крыше, он велел принести свой любимый ковер. Это был ушак, старомодный анатолийский ковер, при изготовлении которого узелки завязывались на турецкий манер. По мнению Тургута, новейшие вошедшие в моду узоры, изобилующие тюльпанами, гиацинтами и розами, были слишком яркими, хотя он не мог не признать, что персидская манера завязывать узелки сообщала им более мягкую, более бархатистую поверхность. Но только ковер-ушак с узором из повторяющихся звезд годился для того, чтобы на нем стояла драгоценность Тургута, его китаб-и-бахрия.
