на неделю. Но вот заболеть и пролежать в постели все выходные было очень обидно, полным обломом. Зато нашлись наконец объяснения всем моим глюкам, видениям и прочему. Скорее всего, уже на перекрестке я заболевал – обошлось на этот раз без шариков и роликов, – а на следующий день температура перевалила за сорок. Мама – ее и звали в шутку Железной леди – очень за меня перепугалась. Вороны Кузьминского парка оказались еще цветочками. В какой-то момент я видел, как по потолку ползали огромные, в ярких узорах змеи с ласковыми глазами, и стены склонялись ко мне, так что можно было перевалиться из постели на их прохладную поверхность. Впрочем, никакого дискомфорта я не испытывал, просто тонул в сон. Не знаю, испугал ли я маму, сильно удивил или озадачил, когда, проснувшись в очередной раз в постели, насквозь пропитанной потом (мне уже становилось легче), спросил:
– Мам, а кто такой Леопольд Григоров?
– Чего? – Она нахмурилась, склонилась ко мне и потрогала губами лоб. – Леопольд Григоров?
– Ну… вроде да. У нас нет такого знакомого?
Она улыбнулась:
– Наверное, я бы знала. – Нежно погладила меня по щеке. – Что это ты за имя такое выдумал?
Я пожал плечами:
– Может, какой-то исторический деятель.
– Откуда ты это вообще взял?!
– Не знаю… Приснилось. Наверное.
А отец быстро посмотрел на меня, усмехнулся и с пониманием кивнул. Это была какая-то странная эмоция: словно я в глазах отца оказался сообразительным хитрецом, не упустившим свой шанс, и это встретило у него тайное одобрение. Теперь это озадачило меня. Но я не всегда понимал своих родителей, тем более в гриппе с температурой под сорок. Гораздо обидней оказалось другое: к воскресному вечеру всё прошло, я полностью выздоровел. Вот так нелепо прошли мои выходные, никакой пользы от болезни я не получил.
А Люда Штейнберг так и не позвонила. Изгадил я нам обоим последний уик-энд той весны, когда у меня впервые в жизни появилась своя девчонка. Sugar baby love, как пелось в популярной тогда песенке. Помню, что лирические герои на крылышках этой самой сладкой детской любви смогли вместе взлететь выше солнца, а когда, как им и положено, крылья сгорели, вниз уже падал каждый по отдельности.
Но даже эта нехитрая житейская мудрость из сахарной песенки вызывала у меня тогда резкий протест и неприятие. С какого черта, почему по отдельности?! Кто вообще сказал, что крылья непременно должны сгореть? И главное, тот, кто это сказал, он – счастливый человек, его мнение заслуживает хоть какого-то уважения? Посмотрите внимательно в окно, на мир, который вы нам оставляете в наследство, и отвалите со своей фальшивой мудростью. Дальше уж как-то мы сами. И в своих кассетниках будем слушать совсем другие песенки…
Такими мы тогда были. Возраст всемогущества, почти бессмертия. И уверенность, что так будет всегда. Я ведь думал только об одном: найти верные слова, чтобы она, моя первая любовь, смогла простить меня. А остальное тогда уж тем более наладится. Весна была не только на календаре. Старый мир умирал в удушьях, сдавливаемый своими собственными железными объятиями. В воздухе носилось ощущение перемен.
4
наши дни
– Прямо как в песенке Цоя, – шепчу я в предрассветных сумерках, паркуя автомобиль на окраине Кузьминского парка. Морщусь и добавляю: – Который вроде как жив.
Немного шальная ухмылка слетает с моих губ. Коробка, в ней то, что мне нужно, лежит на соседнем сиденье. Удивительно, но за прошедшие тридцать лет я был здесь всего пару раз. Вначале кто-то из школьных товарищей организовал в местном кабаке встречу одноклассников. Выбор странный для двадцатилетия окончания школы, но мой роман с алкоголем переживал тогда пик, и мне было всё равно. Я накидался и чувствовал себя великолепно. Разве что купание в пруду прямо с террасы ресторана оказалось несколько перебором. Но потом я привозил сюда Лизу в усадьбу Деда Мороза и был, естественно, «сухоньким». И, как говорится, ничего не ёкнуло, никаких нахлынувших воспоминаний и тем более ностальгий.
Сегодня всё было по-другому. Я словно вдруг проснулся. Со всеми вытекающими. И как будто эту треть века я просто бежал не останавливаясь, не на пределе скорости, конечно, но и ни на миг не сбавляя темп, и всё, в общем-то, было неплохо. Пока на дистанции не возникли непредвиденные препятствия. И оказалось, что и самой дистанции-то нет.
Я вздохнул, посмотрел в зеркало заднего вида и усмехнулся. Давно уже не чувствовал себя настолько собранным. Немного возбужденным и при этом спокойным. Было ли мне страшно? Наверное, уже нет. По крайней мере, теперь не до этого.
Раскрыл коробку, извлек открытку, быстро перевернул ее. Японка успела подмигнуть мне и, сбросив кимоно, остаться в неглиже. Когда я открывал коробку в прошлый раз, ее содержимое казалось старым хламом. Я коснулся пальцем перышка, по-прежнему прилипшего к оборотной стороне открытки, улыбнулся и пробормотал:
– Вот оно как… Девочкина магия.
Теперь перышко выглядело неправдоподобно новеньким, даже переливалось, как будто ворона отдала его только что. Ничего в моей детской коробке больше не было старым хламом.
(Временное окошко, чтобы перейти на другую сторону перекрестка, будет очень коротким. Но ты его не спутаешь. Ты увидишь, какой на самом деле этот мир живой. Это такое радостное ощущение, прямо эйфория, только потом очень тяжело. Надо…)
– Я всё помню. – Мой тихий голос прозвучал ровно, как признание, после которого становится легко. Господи, как же давно стоило сделать это! – Всё помню. Прости, что был трусом. Но сейчас мне понадобится твоя помощь. Надо приготовить дурную кровь.
Я открыл дверцу. Сразу запахло лесом. До перекрестка оставалось рукой подать.
* * *
«Зови их, пока не поздно», – предложила мне в «Сапсане» Люда Штейнберг. Правда, это был сон, но какая разница! Теперь, как говорится, не до жиру. Собственно говоря, как еще моя первая любовь могла мне помочь? Ну, допустим, кое-какой способ оставался. Девочкина магия (опять шальная усмешка, но ничего, это пока нервное, но я справляюсь всё лучше) предполагала грезы наяву. Только не всегда это были сладкие мечты Рапунцель или Золушки. Иногда, как в тот единственный раз, когда меня взяли в грезы с собой, они становились кошмарами. Просто потому, что показывали правду о порядке вещей. От которой ты спрятан спасительной декорацией. Или, например – я уже больше не ухмылялся, – теми, кого она называла «Стражами». Но, по мнению Люды, выходило, что в этом знании нет ничего плохого и ничего запретного, просто ты должен выбрать декорацию по собственной воле и быть осведомленным, какие пределы не стоит переступать. Мне нравилось ее
