Начинаются чуть выше темечка, головы не касаются, но всегда следуют за ними. Как пучки света, только проникают сквозь любые стены и любые расстояния. Видишь, в чем-то они счастливее людей: им действительно удалось стать одним целым с теми, кто дороги. Когда существо счастливо или хотя бы просто довольно, линии ярко светятся, это тоже очень красиво. Особенно когда семья большая – как волшебный узор, иногда как огромная снежинка, иногда как переливающийся кристалл.
– Они тебе нравятся?
Посмотрела на меня удивленно, как будто я только что сморозил глупость. Отвела глаза в сторону, поинтересовалась глухим голосом:
– Послушай, тебе может нравиться хищник, который выпьет твою кровь?
– Ну-у… ты так о них рассказываешь…
– Не обольщайся: выпьет без зазрения совести! Они очень опасны. Поэтому я и привела тебя сюда.
– Ладно, – удивился я неожиданной перемене и даже какому-то непривычно резкому напору. – Просто мне показалось, что ты… ну, не восхищаешься ими, конечно…
– Нет, – сказала, как отрезала. – Тут нечем восхищаться.
– Ясно!
Я помолчал, машинально посмотрел на камень в центре перекрестка. Конечно, я не обиделся. Ну а что мне было говорить?! Я мысленно представил ее фантазию, эту переливающуюся снежинку, и даже успел полюбоваться ею. Красиво. Да только такого не бывает.
«Подростки – они такие непостоянные», – вспомнилась расхожая фраза. Ко мне снова стал возвращаться веселый настрой, а ведь всего минуту назад мы смущались, краснели и боялись произнести лишнее слово. Правда… что-то я увидел краем глаза и даже нахмурился, что-то… неправильное. Да голос Люды отвлек меня.
– У Мутер был поклонник, хахаль, можно сказать…
Я решил, что она меняет тему, и заверил, что не обращаю внимания на школьные сплетни про хахалей ее мамы. Она лишь отмахнулась, мол, нечего тут церемоний разводить, слушай по делу.
– Тут недалеко, прямо на берегу прудов, где Кузьминский парк переходит в Люблинский, был Океанологический институт. В усадьбе Шереметевых, по-моему. Возможно, он и сейчас там. Короче, хахаль Мутер там работал. Изучал акул. И восхищался ими: какое они совершенство, одни из самых древних существ на Земле, ля-ля-ля, без конца про них рассказывал. Вообще, он меня пугал, маньяк какой-то.
– И-и? – протянул я, уже понимая, куда она клонит. И посмотрел на перышко. Новый порыв ветра дохнул мне холодом в лицо.
– И довосхищался, – подытожила Люда. – В одной экспедиции они его покусали так, что пришлось ногу ампутировать. Но он всё еще…
– Люда, – пробормотал я, не сводя взгляда с перышка. Теперь холодок легонько пощекотал мне затылок, а в горле снова пересохло, но вовсе не от нежных чувств к моей подруге.
– Эй, ты чего?
– Смотри.
Моя рука сделалась очень тяжелой. Чтобы указать, я с трудом поднял ее, ноги будто вросли в землю. Только что перышко совершило еще один оборот вокруг своей оси и замерло, а потом завертелось очень быстро. В противоположную сторону. Но это было еще не всё: вокруг нас сидели вороны. Молча и неподвижно, без привычного суетливого карканья, просто пристально смотрели на нас своими круглыми, безо всякого выражения глазками. Могу поклясться, что секунду назад их не было; не из-под земли же они выросли?
– Стой и не шевелись, – быстро сказала Люда. – Смотри на меня.
– Что это? – слабо выдавил я. – Откуда они взялись?!
– Тихо. Пожалуйста. – Она взяла меня за руку, крепко сжала ладонь.
Мне почему-то захотелось вырваться.
– Вороны какие-то не такие! – Я, конечно, не завизжал, но истеричные нотки в голосе прозвучали.
Самым жутким было даже не их внезапное появление, а вот эта молчаливая неподвижность. Я вспомнил про бешеных лис (писали в «Московском комсомольце»!), не знаю, бывает ли бешенство у птиц, но… в том, как они сидели, было что-то ненормальное, неправильное и совсем невозможное, что-то против порядка вещей.
– Всё хорошо, – откуда-то издалека дошел до меня голос Люды; оказывается, моя ладонь всё так же безвольно покоилась в ее.
«Нет, не хорошо!» – хотел сказать я, но вместо этого выдернул руку. И даже не успел удивиться следующей мысли, хотя никогда прежде я ни о чем подобном не думал, потому что, честно говоря, это был бред, вроде как и не мои мысли: «Не хорошо – ты что, не видишь? Словно они неживые, не птицы, а очень искусные статуи в каком-то мрачном и неимоверно древнем саду. Не видишь?! И лучше ничего не знать – я не хочу! – ни про сам сад, ни про его хозяина, про то, как он выглядит, и про его ищущий взгляд, который оказывается всегда рядом, в сгущающихся сумерках между деревьями, в любой темноте с изнаночной стороны мира. Только я не хочу…»
– Спокойно, всё хорошо. – Она снова взяла меня за руку – такая попытка приободрить, но мне-то требовались ответы. – Не смотри на них и ничего не говори. Это Стражи.
Я с трудом разлепил губы и наконец прошептал:
– Какие еще?..
– Они друзья. Но надо проявить уважение.
У меня поплыло перед глазами. Будто шок отпускал – и я сейчас провалюсь в темноту. Только я никогда прежде не падал в обморок. Не упал и сейчас. Просто на мгновение словно оказался внутри невидимого удушливого колпака, словно полиэтиленовый пакет натянули на голову. Звуки леса отступили, всё стало черно-белым, и я увидел, как с каких-то, похожих на искусственные деревьев медленно осыпаются листья. Эти темные точки перед глазами сделались падающими листьями, черными с одной стороны и бледно-серебристыми с изнанки. И там, в глубине этого листопада, что-то было – я не сумел различить, – но оно приближалось, что-то очень плохое искало меня.
«Беги отсюда! – услышал я Люду, только ее голос прозвучал не снаружи, а как будто внутри моей головы, вытеснив шероховатый пульсирующий гул, похожий на сердцебиение. – Убирайся немедленно!»
«Это же ты меня сюда затащила», – подумал я.
«Нет, ты сам».
И… всё прошло. Вернулись и звуки, и нормальное ощущение окружающего. В горле только застрял комок. А в сердце – тоскливая иголка. Люда Штейнберг ничего не говорила – это всё мне почудилось, – лишь озадаченно смотрела на меня. Словно довела меня своими историями. Моя щека дернулась: неужели я настолько впечатлительный? Может, не зря надо мной подтрунивают?
Но что это сейчас было?! Я вспомнил, как на районе рассказывали, что если накуриться, нанюхаться или наглотаться каких-то препаратов, то можно словить глюки. Но мы ничего не пили и не курили. Только воду в бутылках, крепящихся на рамах наших велосипедов. Не могли же на меня действительно так подействовать ее рассказы…
– Ничего, время еще есть, – тихо произнесла Люда.
Я не понял, уверенности было больше в ее заявлении, тревоги или сочувствия, лишь непроизвольно, словно защищаясь,
