только солнце оторвется от горизонта. Только тогда она получится.
– Дурная кровь? – Мне пришлось сглотнуть. Изображать дальше дурашливо-добродушное сомнение, с каким обычно ловят на слове друзей-завирушек, становилось всё сложнее.
– Не хочешь – не верь. Очень надеюсь, тебе не понадобится. Эти лучи на восходе много чего могут исцелить.
Я сморгнул. Светлая челка; наверное, серые глаза, которые, правда, умели становиться пронзительно зелеными: до этого самого момента я не понимал, почему над Людой Штейнберг потешались в школе, по мне, так она была красавицей. Такие обычно верховодят, чумаря всех остальных. Но сегодня ей удалось поставить своеобразный рекорд со своими безумными историями, сегодня она, можно сказать, шокировала даже меня – самого лояльного своего слушателя.
– И перышко это на камне… – Я скосил взгляд на землю.
– Ты меня не слушаешь! – Она нахмурилась, но скорее весело, как-то у нее так получалось. – Камень тут ни при чем, любой подойдет, главное – место. Как для магнитной стрелки на компасе. Но перышко, да, – неподвижно. Вероятно, я ошиблась.
– И они… Их семья, или как там, – одно существо? – Мне наконец удалось перевести дух. – Вот прямо много разных людей на самом деле – одно существо?!
– Очень рада, что у тебя веселое настроение. – Она не смутилась и не обиделась моему вернувшемуся насмешливому тону; казалось, ее искренняя терпеливая доброжелательность не знала пределов. – Но слава богу, этого существа пока нет рядом.
Вслед за ее взглядом я посмотрел на перышко: видимо, его неподвижность указывала на отсутствие монстра из диковатой фантазии моей четырнадцатилетней подруги.
– Но… почему именно собаки? К тому, собачка-то тут при чем?! Ее что, не жалко?
– Потому что это как волосы или ногти: если отстричь – вырастут новые! А новая рука или даже палец у тебя не вырастут.
Я ухмыльнулся. Затем кивнул. Выходило вроде складно, но всё равно безумновато.
«Черт, да ей только книжки писать», – мелькнуло у меня в голове, но вслух говорить ничего не стал.
* * *
Я долго не решался к ней подойти, хотя она мне сразу понравилась. Всегда отыскивал глазами и смотрел ей вслед. Невзирая на подколы товарищей: «Чего, Колесо, запал на тронутую?» – и дружный хохот, и мое смущение, которого, конечно же, никто не видел. Разумеется, Люда Штейнберг была странной, необычной и поэтому нравилась мне еще больше. Кстати, Колесо – это я, будем знакомы! Производная от фамилии. Ну, еще, видимо, учитывая тот факт, что я лучше всех исполнял трюки на велосипеде и у меня был первый на районе настоящий велик BMX. К тому моменту, как она рассказала мне про дурную кровь, мы недавно познакомились. Решился наконец. Случайно разговорились по дороге, и через несколько дней я уже нес ее портфель.
– Ты взял меня под защиту? – усмехнулась она.
А я покраснел. Ну а что мне было делать – признаться, что я на нее запал?! Позже, когда я уже начал понемногу доверять ее историям (увы, пришлось!), она скажет: «Хорошо, что мы появились в жизни друг у дружки», – и я решусь на следующий шаг. Я впервые ее поцелую. И сам испугаюсь, и ее реакции тоже – это был самый неопытный, неумелый и лучший поцелуй в моей жизни. Люда Штейнберг замерла, глаза сделались до густоты зелеными, а краска, наоборот, отхлынула от щек. Я решил, что она мне сейчас врежет, и уже собирался дать на попятный. Мне даже показалось, что я только что как-то гадко предал нашу дружбу. Мол, целуйся себе с девочками, которые позволяют, а не… Ее губы разлепились.
– Еще раз так сделаешь, и я тебя убью, – произнесла еле слышно. – А не сделаешь, убью прямо сейчас.
– Я… не то… прости…
Люда Штейнберг взяла меня за грудки и притянула к себе. Ее глаза закатились, и она сама поцеловала меня очень сильно и так же неумело. Мне стало мокро, и это был восторг. А потом она вся обмякла. А я стоял и не знал, куда девать руки. Пока не догадался, что надо просто взять и обнять ее. Эта весна и часть лета после седьмого класса стали лучшими за всё школьное время. С того дня мы стали упражняться в поцелуях, как исправные ученики, у которых впереди важный экзамен. Мы целовались до одури, и у нас даже появились специальные места: вот тут один короткий поцелуй, там – длинный, а вот под тополем, скрытым от всех глаз, – самый откровенный, и даже можно сильно прижиматься друг к другу. У меня появилась девчонка! И много драк и неприятностей на районе, на чем еще, к сожалению, придется остановиться.
Но в тот день, когда она впервые привела меня на перекресток дорог в Кузьминском парке и рассказала про дурную кровь, до всего этого еще было далеко.
Я переварил только что услышанное, не очень понимая, чего во мне сейчас больше – насмешки, недоверия или… В какой-то момент я даже посмотрел на тени, сгущающиеся не так далеко, в лесу, между деревьями, и мне стало зябко. А в голове сразу сделалось тесно от разных мыслей, расталкивающих одна другую: Люда мне, конечно, очень нравилась, но, может, она… и вправду слегка тронутая? Или она так со мной шутит? (Слова «троллить» в моем лексиконе еще не было.) Ну как можно говорить всё это на полном серьезе?! И ожидать, что перо вороны, словно магнитная стрелка, само начнет вертеться, вычисляя того, кому грозит смертельная опасность? Мы ведь давно выросли для страшилок из пионерлагеря после отбоя. Вампирских книжек, что ли, начиталась или видео насмотрелась?
Я улыбнулся, типа как окончательно перевел дух и задышал ровнее: всё, что она рассказывала, было совсем не похоже на продукцию масскульта, хлынувшего в Москву восьмидесятых на волне перестройки и гласности. Люда вроде как не совсем попадала в мейнстрим. Начал я осторожно:
– А откуда ты знаешь?
– Что?
– Ну… про дурную кровь.
– От бабушки. Я же тебе рассказывала.
Это было правдой. Бабушка из Махачкалы, берег Каспийского моря. Такие же исцеляющие восходы. А бабушка-знахарка – или целительница, или фея-крестная из «Золушки». Она говорила. Правда. Только я полагал это чем-то вроде милого девичьего щебетания моей немного эксцентричной, с богатым воображением подружки. Уж не в пример лучше бесконечного обсуждения мальчуковых поп-групп, косметики и жизни звезд из журнала Bravo. Мне действительно было с ней очень интересно (и я бы никогда, к примеру, не подумал, что стану юристом!), а в тот день она впервые меня напугала. Не рассказанным, а тем, что творилось у нее в голове.
* * *
Люда Штейнберг росла без отца.
