глубь веков.
– Знаете, малыш действительно совершенно здоров, – подытожил Григораш. – Может быть, только первые несколько дней стресс от перемены обстановки проявит себя. Так что повторяю: не стесняйтесь, звоните в любое время.
– Не хотелось бы беспокоить лишний раз, – вежливо произнесла моя непреклонная Мэри, убирая мобильный в сумку «Луи Виттон». Настоящую, между прочим, и, наверное, где-то пятнадцатую по счету.
– И слушать об этом ничего не хочу! – замахал руками Григораш. – В любое время.
– Вы так добры, – отозвалась Мэри.
Только тут я заметил, что и моя непреклонная жена с трудом сдерживает смех. И тогда всякое наваждение, если оно и было, сошло на нет. И я снова увидел перед собой двух чудаковатых, пусть и немного эксцентричных, но совершенно безвредных и милых старичков, абсолютно счастливую дочь и всё еще роскошную, веселую, непреклонную Мэри, может, и не нашедшую какого-то неведомого счастья, зато под завязку напичканную разными его заменителями.
Всё вернулось на круги своя. Я снова был на коне.
Так мы купили собаку. С тех пор прошло девять дней.
2
Знаете ли, последние полтора года я не пью спиртного. Точнее, сегодня пятьсот двадцать восьмой день. Сказать, что у меня были проблемы с алкоголем, – это ничего не сказать. Чтобы не утомлять читателя (да и время мое на исходе), отмечу лишь, что я начал терять бизнес, друзья-партнеры, пользуясь все более частой моей «невменяйкой», запустили руки в мой карман, а непреклонная красавица-жена в первый и единственный раз за всю совместную жизнь всерьез подумывала о том, чтобы от меня уйти. Всё катилось к чертям. Пасть зеленоглазого бога с телом змеи почти полностью заглотила мою жизнь.
Я бросил сам и сразу, в один день. Мне не понадобились дорогостоящие клиники, помощь наркологов, психологов и прочих дармоедов. Я просто перестал. Пятьсот двадцать восемь дней назад я словно вышел на свет, увидел себя со стороны (краснорожее чмо с одышкой и с глазами побитой собаки, в глубине которых плясали жадные темные огоньки) и увидел, в какое дерьмо я всё превратил. Вопрос сделался предельно простым и ясным: «или – или». Помню только одну мысль: «Как же так всё неожиданно и быстро произошло?!»
Я даже не стал избавляться от запасов спиртного, не стал вычищать дом – пусть будет… Просто сказал себе: «Всё. Точка». Кое на что я все еще гожусь. И, как в дешевом анекдоте, жизнь наладилась. К удивлению, уважению одних и разочарованию других. Впрочем, последних было меньше, и распрощаться с ними оказалось отдельным удовольствием. Я здорово сбросил вес, похудел и даже помолодел (теперь моими завзятыми друзьями сделались не виски с пастисом и «водочка для сосудиков», а йога и спортивный зал), и мы с Мэри с удивлением обнаружили, что наши отношения переживают что-то вроде второго медового месяца.
Но девять дней назад, в тот вечер, когда мы принесли домой щенка, мне захотелось выпить. Крепко захотелось. Это накатило волной, как бы спасительной, за которой стояла волна более катастрофичная: вы не можете ничего запечатать в вашем сознании навсегда, но вы можете… забыть.
Я достал бутылку «Талискера», и сердце учащенно забилось. Повертел бутылку в руках, любуясь цветом великолепного виски, вспомнил несравненный запах и прошептал:
– Леопольд Григораш…
Рука легла на колпачок, чтобы отвинтить его: вот сейчас и запах, и вкус, и… покой. «Интересно, когда я это понял? Только сейчас или уже у Григораша?! Понял, что сбежать тогда не удалось».
(не стесняйтесь, зовите нас в любое время)
Пальцы крепко ухватили колпачок, начали отвинчивать его. Сейчас, всего один глоток, и в кровь придет это – передышка, хоть и временное, успокоение…
Я отдернул руку от горлышка бутылки, как от ужалившей змеи, и услышал свой монотонный голос:
– Ничего не было!
Поднялся – ноги показались ватными – и убрал бутылку обратно в бар. Голос окреп, прозвучал твердо и почти весело:
– Пока, дружок «Талискер»!
Только тогда из тени дверного проема вышла Мэри. Оказывается, она стояла тут, перед моим кабинетом, боясь шелохнуться, и наблюдала за моей борьбой.
– Нельзя быть настолько чувствительным, – нежно произнесла Мэри. Подошла и обняла меня сзади за плечи. – Это всего лишь щенок.
Я неожиданно подумал, что мне необходимо с ней объясниться: рассказать ей и рассказать себе. Но где найти слова? Как рассказать, чтобы веселая и непреклонная Мэри вдруг не решила, что ее муж потихоньку сходит с ума? Тем более что твердой уверенности в обратном у меня не было.
Я услышал свой голос откуда-то со стороны. И едва начав, понял, что слова не те. Близкие, но не те. Но ведь попробовать надо.
– Я ведь знал, почему я пью. – Голос был ровным.
Она лишь крепче обняла меня.
– Знал почему! – почти пожаловался я. Ведь стоило закончить фразу.
Мэри отрицательно замотала головой, не размыкая объятий. Сказала с теплом, печалью и заботой:
– Потому что ты алкоголик.
Ну вот… Я грустно хмыкнул – это было правдой, да не всей правдой. Женщинам иногда проще быть сильнее. И беспощаднее.
– Ты ведь сам всё знаешь. – Мэри говорила без нажима.
– Послушай…
– Тебе придется бороться с этим каждый день, каждый день выбирать. А я буду рядом. И ты справишься, потому что уже справился. А я буду тебя каждый день всё больше уважать и любить всё больше.
– Ты… послушай кое-что, – снова горячо начал я. – Это похоже на безумие…
– Тс-с. – Она уткнулась лбом мне в затылок. – Я тебя больше не отдам. Ты снова мой малыш. Справимся вместе.
Я резко обернулся к ней, ее губы были горячими. Она захлопнула ногой дверь моего кабинета, отделяя нас от другого пространства, где Лиза ворковала со щенком.
Тело моей непреклонной жены… Возможно, сейчас мы были даже ближе, чем в начале нашего романа.
Расскажи я ей тогда, наверное, всё могло бы сложиться по-другому. Но момент был упущен.
треть века спустя после года кометы
А ночью мне приснился перекресток, тот самый, и на нем стояла она, моя первая любовь Люда Штейнберг. И птичье перышко опять вертелось… Даже самые маленькие женщины, даже если вы вовсю разучивали с ними первые в жизни поцелуи «с языком», умеют быть беспощадными.
Утром я забыл об этом сне. Или сделал вид, что забыл. Сделал вид, будто не вскакивал посреди ночи, чтобы, даже еще окончательно не проснувшись, проверить первым делом, как там Лиза. Но бесшумно, потому что я хитрый. Мне давно пришлось научиться хитрить, лет эдак в тринадцать-четырнадцать, когда у меня была моя первая любовь. Дабы никто не подумал, что у симпатичного, хорошего спортсмена, но впечатлительного парнишки наконец-то
