Дона».
Здесь же, на одной из пожелтевших страниц, красными чернилами записаны строфы из «Незнакомки» Александра Блока:
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
В «Тихом Доне» цитируется только вторая из вышеприведенных строф.
Известно, что после окончания «Тихого Дона» вокруг романа возникла шумная полемика. Некоторые читатели с разочарованием встретили суровый и вместе с тем правдивый конец романа.
Анатолий Калинин в своем очерке «Встреча», опубликованном еще в 1940 году, рассказывает о своей беседе с Михаилом Александровичем. «Глядя в окно на Дон, на степь, на вытянувшийся темной полосой вдоль донского берега бор, Шолохов говорит:
— Всем не потрафишь, всем хочется хорошего, легкого конца. А если, скажем, конец будет пасмурным?
Шолохов оборачивается и вопросительно смотрит на собеседника.
— Ну, а все же, что будет с Мелеховым?
Вопрос не праздный. Тысячи читателей с нетерпением ждут ответа. Улыбаясь, Шолохов, в свою очередь, спрашивает:
— Помните, Тарас Бульба говорил Андрию: «Я тебя породил, я тебя и убью»? — И уже серьезно, без улыбки, продолжает: — Могу только сказать, что конец обманет ожидание многих и многих. Последняя часть «Тихого Дона» должна вызвать разноречивые толки и суждения. И затем, нельзя ведь забывать, что писатель должен говорить читателю правду, как горька бы она ни была. Поэтому к оценке каждого художественного произведения нужно в первую очередь подходить с точки зрения его правдивости и убедительности».
Недавно Михаил Александрович вспоминал об этом:
— Долгое время думал я о том, какими словами закончить «Тихий Дон». Без сна проводил ночи. В одну из таких ночей встал и на первом попавшемся листе записал эти строчки.
Вот этот лист перед нами. Слова записаны без единой помарки, без исправлений, выношенные, сложившиеся бессонными ночами. На случайном листе, на какой-то недопечатанной странице… Миллионы людей знают эти строки наизусть: «Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром.
Конец».
* * *
…Как святыню, перебираем мы бесценные страницы рукописей «Тихого Дона». Да, «Тихий Дон» — это эпоха в нашей советской литературе.
И сейчас, впервые в жизни встретившись со страницами рукописи, невольно думаешь об огромной ценности, которую она имеет для всего нашего народа. Но когда думаешь об этом, невольно всплывает и горькое чувство: сохранилась только незначительная часть архива. В папке, которую вернул писателю в ноябре 1945 года неизвестный командир танковой бригады, нет рукописей большого количества страниц и целых глав из третьей и четвертой книг, нет глав «Поднятой целины» — нет всего остального исключительно ценного, что хранилось в шолоховском архиве.
Очевидцы вспоминают, что после освобождения Дона от фашистских оккупантов кто-то у какой-то женщины, связанной с немецкой разведкой, видел другие части рукописи. Очевидцы говорят, что эти рукописи у нее отобрали. Но так ли это? Где сейчас находятся остальные страницы «Тихого Дона»?
Их нет в музеях, нет у автора, нет у его близких друзей.
Но когда читаешь и держишь в руках то, что осталось — эту небольшую часть шолоховского архива, — невольно хочется верить, что где-то, у кого-то, в чьих-то надежных, таких же добрых руках, как у пока что неизвестного командира танковой бригады, провозившего с собой всю войну драгоценные рукописи глав «Тихого Дона», находятся остальные бесценные страницы рукописей «Тихого Дона», «Поднятой целины» и других произведений, являющихся нашим национальным достоянием.
Хочется, очень хочется верить, что многое будет найдено, что отыщутся люди, у которых или побывали рукописи Шолохова, или они слышали о том, у кого эти рукописи находятся, а может быть, даже знают, у кого находятся, и подскажут им, что шолоховские страницы должны быть собраны воедино.
Пусть хорошенько вспомнят, поищут, расскажут, напишут, сообщат. Пусть помнят, что каждая страница, каждая шолоховская рукопись принадлежит всему советскому народу, всему человечеству. Мы глубоко уверены в том, что на эти строки откликнутся наши читатели.
1961
БЕССМЕРТНИК
Вместе с ростовскими работниками мы — Евгений Поповкин и я — летели к Михаилу Александровичу Шолохову. Накануне получили от него телеграмму: приезжайте, поедем на Хопер, будет добрая уха… Легкий самолет низко пролетал над полями. Четко видны были животноводческие фермы, колхозные постройки, хутора и станицы. Широко лежали поля. Был август 1961 года. Урожай на Дону в тот год собрали превосходный. Председатель Ростовского облисполкома Иван Ильич Заметин рассказывал, как шла уборка. Настроение у наших спутников было приподнятое. Таким настроением заражались и мы, летя в станицу Вешенскую. К этому настроению еще прибавлялось волнение перед встречей с Михаилом Александровичем. В памяти у меня оставался его довоенный дом, в котором я побывал перед войной, и встреча с Шолоховым, когда я, еще желторотый ростовский поэт, приехал к нему, чтобы уговорить его сниматься в короткометражном документальном фильме, который предполагала выпустить Ростовская кинохроника. Помнится, Шолохов посмеивался по этому поводу, говорил, что не умеет позировать, да это и вообще не нужно, раз фильм хроникальный. Я уж и не помню все подробности дипломатических переговоров, но фильм, который мы с режиссером П. Василенко назвали «У тихого Дона», все же был сделан. Сохранился он или нет, не знаю, хотелось бы, чтобы сохранился, так как он запечатлел Шолохова, работавшего в ту пору над четвертой книгой «Тихого Дона».
Шолохов был еще молод в те годы. Ему едва перевалило за тридцать, но он был знаменит не только в писательских кругах, его знали не только в округе Вешенской станицы, но все донское население повторяло легенды о Шолохове, называя его попросту Ляксандрыч. Несколько старых казаков считали, что Щукарь написан с них. Неподалеку от Вешенской расположен хутор Андропов. Я бывал в те дни на этом хуторе, и один из дедов всерьез уверял меня, что это именно он Щукарь. В доказательство дед показывал мне губу, за которую, по его словам, некогда зацепился крючок. Довольно быстро бегал и всячески демонстрировал бойкость. Дед был неграмотным, но все, что написано в «Поднятой целине» про Щукаря, знал
