отменно.
Очарование, правда «Тихого Дона» окружали каждого, кто бывал в те годы в районе Вешенской. Покорял и сам Шолохов простотой, доступностью людям и каким-то особым проникновением в душу собеседника. С тех пор я и не был больше в станице Вешенской. И вот теперь мы летели в гости к Михаилу Александровичу. Засипела широкая, изогнутая полоса Дона. Замелькали под нами дома станицы Базки, расположенной наискосок от Вешенской. А вскоре мы уже въезжали в шолоховское подворье.
Михаил Александрович встретил нас на крыльце дома. Он стоял в белой рубашке с короткими рукавами, и ветер перебирал уже седые его волосы. Расцеловавшись с нами, Шолохов сказал:
— Ну, братцы, умывайтесь — и за стол. Перекусим немного, а потом отправимся на Хопер.
Но, как и всегда в таких случаях, за столом пошел долгий разговор о самом разном: об урожае, о строительстве дороги, которую прокладывали в ту пору от Миллерова к Вешенской… Михаил Александрович ожидал к себе в гости скандинавских книгоиздателей, с которыми давно поддерживал тесную связь. Он рассказывал нам о том, как предполагает встретить издателей, какие вопросы с ними обсудить. Звучали стихи и песни… Вдруг в комнату вбежала дочь Шолоховых Светлана и закричала:
— Вы здесь сидите, а в космосе летает Герман Титов!
Это была приятная новость. Зазвенели чарки за здоровье Германа Титова, за успех его полета. Михаил Александрович посмотрел на часы и сказал:
— Предлагаю ехать, а то просидим здесь весь день и не увидим Хопра, да и стерляжьей ухи не попробуем.
По мягким проселкам катили машины к Хопру. Он здесь был неширок, быстр и удивительно красив. Невысокий крутой бережок, на котором мы остановились, и противоположный, с песчаными плесами, низко склонившимися к воде вербами. Незаметно пролетели часы на свежем степном ветру, под августовским солнышком. Время от времени мы включали в машине радиоприемник и слушали сообщения о полете Титова… А потом наступил звездный вечер. Ярко горел у берега костер. Зазвучали старые донские песни. Мы услышали, как хорошо, с душой поет Мария Петровна, как выделяется в хоре ее низкий звучный голос. Около костра оказались казаки, близко знакомые Шолохову, и один из них с прибаутками рассказывал, как ходил в отступ, как хлебал горюшко в гражданскую войну. Он говорил, а поглядывал все на сидевшего Михаила Александровича, шевелившего палкой костер. Шолохов хитро улыбался, одними глазами, понимая, что эти байки казак рассказывает не для нас, а для него, но поскольку он уже не единожды их слышал, то пусть послушают и гости.
От реки шла прохлада, мы полулежали вокруг костра и смотрели на звездное небо. И было непросто соединить в одно и рассказы бывалого казачины, и полет в космосе: очень уж короткий срок был между одним и другим.
…Спали мы в большой палатке, на соломе, покрытой брезентом. Раннее солнце разогнало нестойкий туман над Хопром, и все стали выбираться на воздух. Студеная вода быстро согнала сонное оцепенение. До завтрака все разбрелись кто куда. Михаил Александрович присел на деревянный ящик. Утро сияло. Пахло свежескошенным сеном. Небо голубое, чистое, без единого облачка. Шолохов смотрел на сверкающую у ног воду. Он был задумчив и словно бы рассеян. Я спросил:
— Как, Михаил Александрович, пишется?
Шолохов не ответил. Я не стал больше его тревожить вопросами.
— Вот тут все, в этой степи, и прошло… Здесь, — сказал он после долгого молчания. — Не помню, сколько было, пятнадцать или шестнадцать лет мне, приговорили к расстрелу. Круто обошелся с кулаком… Ожесточение было… Два дня ждал смерти… А потом пришли и выпустили. — Шолохов усмехнулся. — Жить очень хотелось.
Бывают у всех людей часы раздумий и воспоминаний… Видимо, и тогда воспоминания нахлынули на Михаила Александровича. В полдень он сказал:
— Поедемте, я вам еще покажу красивые места.
И снова по узкому проселку покатили машины. Кругом нас лежала бугристая степь, поросшая кустарником, пересеченная небольшими балками и оврагами. В одном месте машины остановились. Михаил Александрович пошел впереди всех. Потом остановился и тихо сказал:
— Здесь кругом похоронены мои товарищи. Под каждым бугром.
Мы молчали. Затихли шутки, все как-то посерьезнели. Шолохов нагнулся и среди бурого полынка отыскал несколько жестковатых цветков.
— Бессмертник, — проговорил он, раздавая нам по цветку.
Уезжали мы из Вешенской в Ростов уже машинами. Михаил Александрович со своей семьей стоял на крыльце, все в той же белой рубашке, и махал нам рукой:
— Приезжайте еще…
* * *
В апреле 1961 года в журнале «Огонек» я опубликовал статью «Над бесценными рукописями «Тихого Дона». Известно было, что война докатилась до станицы Вешенской. Старый дом Шолохова был разбит. От осколка немецкой бомбы погибла мать Михаила Александровича. Сам Шолохов в то время был на фронте. Наши войска, занимавшие оборону по Дону, находились в Вешенской. Тогда-то и были найдены на земле страницы рукописи «Тихого Дона» и личная переписка Шолохова. Естественно, мало кто мог задуматься, что это и есть драгоценные рукописи. А кто и задумался, то, может, уже и поздно было. Все же часть черновиков подобрал неизвестный танкист и передал Шолохову. К сожалению, за это время остальные исчезнувшие черновики не разысканы. То ли пропали окончательно, то ли у кого еще хранятся. Но есть к другая сторона этого вопроса. Многие читатели «Огонька» отозвались на статью письмами, желанием помочь в розысках рукописи. Эти письма воссоздают картину тех дней в станице Вешенской и свидетельствуют об огромной любви к писателю.
Что же было в станице Вешенской во второй половине 1942 года? Вот как об этом пишет подполковник в отставке Александр Иванович Уркин из города Камень-на-Оби в Алтайском крае: «Я немного в курсе дела. Во время боев в районе ст. Вешенской я был на этом участке фронта. Один из батальонов 97-й стрелковой дивизии, которой командовал в то время генерал-майор Запорожченко Михаил Иванович, располагался в самой станице. Передовая линия фронта проходила по левому берегу Дона. Дом М. А. Шолохова двухэтажный и стоит почти на самом берегу, — он, конечно, был использован как наблюдательный пункт нашим батальоном. Немцы не могли не заметить этого и вели артобстрел этого дома. Были прямые попадания снарядов в дом.
В то время я состоял на службе при штабе 63-й армии и по делам службы был в 97-й стр. дивизии, в том числе и в батальоне, который располагался в Вешенской. Это было в конце ноября или буквально в первых числах декабря 1942 года (а 12 декабря Вешенская нами уже была оставлена, и мы перешли в наступление). Переходя по блиндажам в окопах (дело было ночью), я разговаривал со многими солдатами.
