Голова касается подушки.
Я закрываю глаза, но сон все не идет. Волнение разыгралось не на шутку. Пальцы сами впиваются в корпус телефона, а я никак не могу убедить себя, что ничего страшного не произошло. И все это лишь досадное недоразумение.
На сердце камень ложится, что-то так тянет внутри, словно душа беду чувствует.
***
Утром Ольховский делает вид, что вчерашнего вечернего разговора и не было. Он спокоен, собран. Отстранен. На камеру не обращает никакого внимания.
Мы с командой уже знаем, к чему готовиться, поэтому настроение у ребят сегодня получше. Работа спорится, присутствие на официальных встречах и совещаниях вызывает интерес. Большую часть из этого нещадно вырежем, оставим что нужно.
Сегодня моя команда расходится раньше, чем вчера: на вечерние переговоры нас не позвали, а нам и приятнее.
Я неустанно слежу за тем, чтобы ненароком не остаться наедине с Ольховским, и это у меня получается великолепно.
Только одного я не учла, что возникнет ситуация, когда я и отказать-то окажусь не в праве…
Вот глупая.
— Анастасия Борисовна, — обращается ко мне парень из охраны мэра, и несколько голов поворачивается в его сторону. — Илья Захарович хотел у вас уточнить что-то, — парнишка кивает себе за спину. На… машину. — Вы не могли бы уделить минутку.
Не вопрос. Не просьба. А отказаться как? На глазах у всех взбрыкнуть и сказать, что негоже это барину в машине ждать? Пусть сам ко мне топает и спрашивает при всех?
Вот влиплаааа…
Ладно.
Иду…
Это он специально так все подстроил? Мол, говорил же, что все равно в машину сядешь?
Парень распахивает дверь и подает руку.
Я благодарю его за галантность, но до ладони не дотрагиваюсь.
Прежде чем сесть в салон, чиркаю быстрым взглядом по мужчине в темно-сером костюме. И вынужденно подаюсь к нему.
Сижу напряженная, спина ровная, словно мне швабру к спине привязали. Как в детстве.
Водителя нет.
Здесь только я и Ольховский.
— Ну, здравствуй, Настенька, — он произносит мое имя так сладко, по-доброму. И улыбается даже. И снова одними губами. Лицо будто из мрамора высечено. Эмоций — ноль! Даже несмотря на то, что губы растянуты с деланной радости. — А говорила, в машину мою не сядешь. Обманывала, кажется. Себя.
— Вы хотели что-то уточнить?
— Разумеется.
Корпусом разворачивается ко мне, сверлит тяжелым взглядом.
Сейчас вот-вот набросится, как зверь. А такой точно не пощадит. На куски разорвет, даже не задумываясь.
И молчит. Специально нагнетает.
— Вчера ты занята очень была. Это я понял уже, — дает он попытку мне оправдаться. Сам предположения выстраивает. Мне же только кивнуть останется. Согласиться. Но я никак его слова не подтверждаю. — Когда свободна будешь?
Это он так мне навстречу идет? Оригинально, дааа…
— А я вообще не свободна, Илья Захарович.
Подчеркиваю обращение к нему. Никаких фамильярностей!
Ну и что, что привираю! Мне сейчас это на руку!
Ольховский лишь ухмыляется.
— Это не слишком приятные новости, но мы все порешаем, — скалится. — Кстати. А почему с мужем-то разошлись?
— Я не готова обсуждать такие интимные вопросы.
— Хм… А я был бы не против. Ты только помни, я не люблю, когда мое трогают. Договорились?
— Я на ваше и не претендую, — увиливаю намеренно, изворачиваясь.
— А на тебя могу претендовать только я.
На мое колено жестко опускается широкая ладонь. Пальцы крепко впиваются в джинсы.
Я мгновенно реагирую, хватая мужчину за запястье, стараясь оторвать от себя его конечность.
— Илья Захарович! Очнитесь!!! Я же вам сказала, что у меня есть мужчина! А ваши предложение и обращение просто унизительны для женщины!
Я надеюсь, что кто-то увидит нашу борьбу, слишком поздно соображая: глухая тонировка. Она не позволит рассмотреть, что происходит в машине. Уж тем более с расстояния нескольких шагов.
Ольховский налегает на меня, размеренно проходясь пальцами по бедрам. Такого омерзения и страха я не чувствовала, пожалуй, никогда. В какой-то момент ему надоедает наша борьба, и он просто ловит мои запястья, пока я стараюсь отдышаться.
То, что происходит дальше, просто заставляет меня опешить.
Секунда. Две. Три.
Ольховский вынимает из кармана задней части переднего сиденья веревку.
ВЕРЕВКУ!!!
ОБВЯЗЫВАЕТ МОИ РУКИ!
При этом у него такое довольное выражение лица, как у объевшегося льва!
Сколько ни вырываюсь — без толку!
— Вы сумасшедший?! Что вы делаете?!
Неразумность вопросов зашкаливает. Я просто не понимаю, как реагировать. Ошалело рассматриваю узел. И как ЭТО теперь развязывать?!
Мэр откидывается на спинку кресла, с нежностью смотрит на мои плененные запястья. В его зрачках плещется что-то нечеловеческое. Темное, словно от самого дьявола.
— Мне кажется, в тебе столько энергии и страсти… Тебе понравится.
Он противно шевелит губами, и вся его приятная внешность в один момент становится для меня тошнотворной. Широкие брови и волевой подбородок, острые скулы и идеально прямой нос.
— Что понравится?! Вот это?! Лишение воли? Отсутствие выбора?! Принуждение? Я не буду спускаться к вам! Я не стану приезжать к вам! Да вы… сумасшедший?! У меня есть мужчина! Меня есть кому защитить! Снимите это немедленно!
— Этот узел просто так не развязать.
— Так возьмите что-то острое и разрежьте!!!
— Если я возьму что-то острое, поверь, тебя это шокирует еще больше. Но я согласен немного подождать, пока ты ко мне привыкнешь, мои интересы, возможно, покажутся тебе необычными, но точно понравятся. И ты, пожалуйста, с этим своим мужчиной реши как-то сама, договорились? Тем более что у тебя никого нет. Мне многое о тебе известно, — удивляет он в очередной раз. — Обман я не люблю, но как факт потрясения могу принять. Знаю, что шокировал тебя. Извини, — просит он прощения, хотя я вижу, что ему совсем не жаль. Он забавляется, как со зверюшкой.
Ольховский наконец-то равнодушно отодвигается.
— Иди, — бросает в пустоту. Нагло. Цинично. Бесцеремонно.
— Да как я пойду?! — размахиваю в воздухе запястьями. — Выйду из машины связанной?
— Я могу развязать… — лукаво бросает он, растягивая слова.
— Так развязывайте!
— Хм. Ну… смотри... Ты сама попросила.
Двух секунд не проходит, как узел ослабляется, и веревка перестает врезаться в кожу.
Как только руки мои становятся свободными, Ольховский хватает меня за волосы, стягивая на затылке, словно жгутом, заставляя морщиться от боли, пусть и не резкой и невыносимой, но вполне ощутимой.
А когда его тело накрывает мое, твердые губы упрямо касаются рта, а влажный язык проводит четкую линию по моим зубам, меня и правда начинает тошнить.
Глава 13
Воздух в легких заканчивается, его вытесняет резкий терпкий древесный аромат мужского парфюма.
Мне удается отвернуться и податься в сторону, дотянуться до ручки двери. Я жадно глотаю живительный кислород, между лопаток скользит капелька пота.
Ольховский меня не держит, позволяет выбраться из машины, а я как ненормальная бегу от него подальше! К ребятам. Туда, где безопасно, и мы не останемся с этим сумасшедшим наедине.
Пальцами я стираю с губ следы гадкого поцелуя и прикладываю ладонь к груди, стараясь усмирить колотящееся сердце.
Эмоции не стихают, даже когда машина Ольховского удаляется на приличное расстояние. Даже когда мы с ребятами прощаемся до завтра, я не перестаю оборачиваться и озираться по сторонам. Даже когда дверь собственной квартиры закрывается за спиной, я не чувствую себя в безопасности.
Лес дрыхнет на лежанке, просыпается лишь затем, чтобы одним глазом взглянуть на хозяйку и перевернуться на спину.
На запястьях до сих пор жжется след от веревки. Да что уж там. Меня и сейчас нехило потряхивает.
Первым делом я направляюсь в душ, смывая с себя следы сегодняшнего дня. Потом разогреваю ужин.
