Мне кажется, что я уже сутки на ногах. Мы побывали на нескольких встречах, отчетах, захватили поездку на стройку соцобъекта.
Мои ребята совсем приуныли, стали раздражительные и мрачные.
Пятнадцатиминутный перекус, который всех ждал в одиннадцать утра, после себя оставил лишь воспоминание.
Объявление о новом перерыве мои работяжки встречают с благоговейным трепетом. Я отпускаю народ на час поесть и передохнуть.
На часы смотрю ужасаясь.
Пять вечера. Ооо… Едва не стону. Больше двенадцати часов на ногах.
Какой же, оказывается, у мэра плотный день.
Мы уже вернулись в администрацию.
Мои ребята разошлись, я только что перекинулась парой слов с помощницей Ольховского, как моей спины вдруг касается что-то теплое и твердое.
Я почти оборачиваюсь, но замираю, заметив, как напрягается девушка.
Она недоверчиво глядит мне за спину и лепечет:
— И-илья Захарович…
— Принеси нам с Анастасией Борисовной кофе, — строго смотрит он на помощницу, — и перекус. Пойдемте, Анастасия Борисовна.
Распахивает дверь кабинета и проходит первым.
— Я хотела в кафе пообедать, пока у нас перерыв.
Заглядываю внутрь.
— Пообедаем здесь, — обозначает он ровным тоном. — Это удобнее. Или точнее будет сказать, поужинаем.
— Но…
— Располагайтесь, — настаивает безапелляционно. — Я не кусаюсь.
— Искренне верю, но предпочитаю не проверять.
Ольховский прищуривается. И вдруг… его внимательный взор скользит по моей фигуре вниз. Ощущение, словно этот мужчина руками меня трогает. Бррр! В его зрачках плещется что-то неуловимое. Нечеловеческое. Дикое. Что-то такое, что полностью перекрывает размеренность и галантность Ольховского.
Он не спускает с меня глаз, даже когда заходит его помощница, чье имя в этот момент полностью вылетает из моей головы, и бесшумно ставит две белоснежные маленькие чашечки на стол.
Уходит.
Дверь закрывается с тихим едва различимым щелчком, но для меня он звучит резко и громко, словно выстрел.
Я стараюсь не показать, как напряжена, как меня тяготит общество мэра. Вот так: один на один.
Что же там плещется в омуте его пронзительных янтарных глаз? Непредсказуемое и темное. Опасное и пагубное.
Не уверена, что можно так быстро принести поднос с едой, но помощница Ольховского справляется отлично.
И это не перекус, это полноценный роскошный ужин, только свечей не хватает. Сразу становится ясно, что девушка была готова заранее.
— Вы обычно такая веселая и бойкая, а тут притихли, — пытается пошутить Ольховский и улыбается. Одними губами. В глазах — застывшая вода. Холодом отдает этот лед. Мне становится еще тревожнее. — Угощайтесь.
Сказано так, что возразить даже и мысли не возникает.
— Вы поразительно профессионально работаете, Анастасия Борисовна, — роняет Ольховский, обгладывая взглядом мои плечи. Наши взоры пересекаются, мое дыхание углубляется. — Я наблюдал за вами.
Тяжело сглатываю. Подношу чашку к губам. Горьковатый привкус кофе освежает и отрезвляет, заставляя сбросить наваждение.
Пожалуй, я слишком искажаю реальность, что со мной случается крайне редко, но сидящий напротив мужчина одним присутствием пробуждает тревоги и страхи. И смотрит так… Зачем он так смотрит?
— Да. Я свое дело знаю. Результатами горжусь. И наш репортаж — не исключение. Я обещала, что все будет на высшем уровне.
— Что это мы все о работе, да о работе, — как-то странно переводит он тему. — Предлагаю разбавить официоз. Да вы угощайтесь, угощайтесь, Анастасия Борисовна. Кстати, у вас очень красивое имя. Мою маму так звали.
Он сверкает глазами. Колдовскими, темнеющими, завораживающими. Ольховского нельзя назвать бесспорно красивым мужчиной, но в его внешности есть что-то… дикое, сокрытое от посторонних. Что неизменно привлекает при всей мужской правильности. Прикрытое лоском и броской «чистотой». Первобытное и захватническое. Хищник. Он определенно хищник. И его добыче очень не повезет.
В любой другой ситуации, с любым другим мужчиной я бы позволила себе капельку кокетства. Но здесь… Нет-нет. Опасно стать ошибочно истолкованной.
— Молчите, потому что ответить не хотите, или так сильно проголодались?
Подвигает ко мне тарелку. Я не помню, в какой именно момент заняла место за столом напротив мэра.
В руку ложится вилка.
— Проголодалась, — прочистив горло, выдавливаю из себя.
— Налетай, — шутит он, а взгляд все такой же обжигающе-морозный.
— Благодарю.
Отчего-то отказаться и выйти из кабинета, негласно оскорбив Ольховского, кажется мне абсолютно недопустим. Так же, как и трапезничать с ним. Но из двух зол…
— Я все хотел спросить, Анастасия Борисовна. У вас аллергия на цветы?
Вилка замирает в воздухе, так и не приблизившись к моим губам.
— Нет, — растерянно отвечаю я, не угадав природу вопроса. — С чего такое предположение?
— Значит, мои вам просто не понравились, раз вы не захотели забрать их себе?
Прибор выпадает из моих ослабевших пальцев. Мне становится тяжелее дышать.
— П-простите? — заикаясь, встревоженно переспрашиваю.
— Вы предпочли оставить букеты в подъезде. Почему?
Глава 11
Звонкий лязг делает атмосферу еще более гнетущей.
Воздух с силой врывается в мои легкие. Я молчаливо моргаю, едва сдерживая порыв вскочить со стула, словно мне пятую точку припекает.
Он?! Но это же невозможно! Да мы с ним никак и не общались! Только раз был. Незадолго до того злосчастного интервью с Денисом, когда у меня сломалась машина! Да и то мы с Ольховским если и пересекались, то лишь мимолетно!
— Столько эмоций на вашем лице, — посмеивается Ольховский.
— Илья Захарович, вы…
Все, что я хотела сказать, растворяется за ненадобностью, потому что Ольховский грубо прерывает меня, строго замечая:
— Я же предложил отбросить официоз. Когда мы наедине, ты можешь обращаться ко мне по имени.
— Вот этого я точно не ожидала… — роняю то ли вслух, то ли думаю про себя.
Но вероятнее, все же вслух, потому как тонкие губы Ольховского кривятся в насмешливой ухмылке.
— Спишем твое молчание на шок, — он откидывается на спинку кресла. А оно даже не скрипнет! — Настя, ты очень красивая женщина. Интересная и привлекательная. Я бы хотел растянуть наш букетно-конфетный подольше, но у меня нет столько времени. Сама видишь, какой у меня график. Давай мы сейчас попробуем договориться. Озвучь сразу свои предпочтения и желания. А я учту.
Грубовато и бестактно.
Ольховский дергает бровью, точно знает: любая растеряется под его бешеным напором.
— Илья Захарович, я не привыкла к такому бесцеремонному обращению, — открыто смотрю в его глаза. — Я в мужчинах ценю деликатную настойчивость, уважение к другим. Тактичность и отзывчивость. Человечность, — подчеркиваю последнее слово.
Он слушает меня до жути внимательно, испепеляя тяжелым задумчивым взглядом.
Не перебивает, но когда я замолкаю, кратко поправляет:
— Илья.
— Что именно? — пытаюсь уловить направление его мыслей.
— Обращайся ко мне Илья.
И подается вперед, так резко, что я даже не успеваю отпрянуть назад. Его ладонь накрывает мои пальцы, сильно сжимает. И кажется, так зловеще…
— Мы же с тобой пытаемся договориться. Настя, у меня будет всего одно условие. Не нужно афишировать наши встречи. Пока что.
Мне так неприятно от его колкого взгляда. Хочется стереть с себя это неосязаемое касание. Честное слово, как наждачкой прошелся.
— Вечером я смогу выделить часа полтора-два на встречу. Если тебе будет удобно остаться у меня, утром водитель отвезет тебя куда попросишь.
Сказать, что я обомлела, — это просто промолчать. Креативно он отношения завязывает.
— Илья Захарович, — тяну руку на себя, но вокруг запястья — клешня Ольховского. И правда, вцепился, как краб. Не пускает. Освободиться не удается. — Вы, конечно, очень привлекательный мужчина. Серьезный. Высокопоставленный. И для кого-то это станет очень заманчивым и приоритетным. Но я от отношений жду другого, понимаете? Мне такой формат не подходит абсолютно.
