в гости к бабуле. Хотим расспросить ее о сестре Клавдии.
– Точно! Они ж с Клавдией почти ровесницы! – оживилась Лидия. – Моя свекровь Валентина Петровна, родилась в этой деревне и всю жизнь проработала в местной школе учителем. Вполне возможно она помнит что-то о сестре Клавдии.
– А мама никогда не пыталась узнать что-то о том, что произошло с сестрой Клавдии?
– Не думаю, она была уверена, что та просто сбежала. – Лидия отошла к плите, чтобы поставить чайник.
– А я вот знаешь, что вспомнил, – вдруг произнес Егор, – Было нам с пацанами лет по десять. Лето, каникулы. От нечего делать начали мы друг друга страшилками пугать, ну и дошло до того, что на спор решили ночью во двор Клавдии пробраться и в окно заглянуть.
– Ах, негодники! Бессовестные… – причитала Лидия, стоя у плиты.
– Так вот. Крадемся мы, значит, по улице. Вокруг – никого. Темень страшная. Это недавно тут фонари поставили, а раньше ж ничего не было: ни света, ни асфальта. И тишина такая, даже ветра не было. Подошли мы к дому. Сначала хотели с нашего участка через забор перелезть, но побоялись, что мать услышит и уши надерет.
– И надрала бы!
– Поэтому шли со стороны пруда. Крадемся, значит, всем страшно, но никто ж не признается, засмеют! И вот уже мы в саду, пробираемся к окнам и вдруг из-за дерева выплывает фигура. Белая, волосы распущенны, и как будто парит над землей… Орали мы тогда на всю деревню. Кинулись врассыпную, я летел пулей в сторону дома, когда прыгал через забор наверняка олимпийский рекорд поставил! Петька, друг мой, в сторону пруда бросился и видно, зацепился за что-то штанами, потому что я уже из дома слышал вопли: «Ведьма! Меня ведьма схватила!».
– Дураки! – бросила Лидия, – Клавдия потом этого недотепу с гвоздя сняла и полночи чаем отпаивала да портки ему штопала, чтобы дома не влетело!
– Не влетело? – поинтересовалась я.
– Влетело еще как! – довольно кивнул Егор, – И ему, и мне! Уши неделю горели!
– Да мало получили! – разошлась Лидия. – Это надо, к пожилому человеку ночью потащились! А вдруг напугали бы ее? У нее вообще–то сердце слабое было…
– Ну мы думали тихонько подойдем к дому, никто и не заметит, – оправдывался Егор.
– Да вы ж топаете, как слоны! Клавдия и вышла проверить, кто там у нее по участку шатается! А это дураки малолетние, прости, Господи!
– И с тех пор мы боялись Клавдию издалека, – резюмировал Егор, – хотя, конечно, после нагоняя Лидии Григорьевны бояться мне стоило не Клавдии.
Мать шутливо отвесила сыну подзатыльник, а я подумала, что дети для родителей всегда будут детьми, неважно пять лет им или тридцать.
Остаток вечера прошел очень душевно. Лидия за чаем рассказывала про школьные годы, про то, как моя мама любила столовские пирожки со сливами и ела их тайком на уроках. Однажды за этим делом ее застукал учитель, и остаток учебного года не начинал занятия до тех пор, пока Вера не съест все свои запасы, а пирожки со сливовым повидлом еще долго встречались в задачах на контрольных.
Егор снова был отправлен моим провожатым, но в этот раз мы прошли мимо дома Клавдии и побрели по тропинке в сторону старой церкви. Вечер был тихим и спокойным – еще прохладным, но уже совершенно весенним, наполненным щебетанием птиц, запахом далеких костров и пробуждающейся от зимней спячки земли.
– Там за лесом есть высокий холм, с него можно наблюдать самые красивые закаты, – Егор махнул рукой в сторону темнеющих в полумраке деревьев, – когда жил в Москве больше всего по этому виду скучал.
– Да ты романтик, – улыбнулась я.
– Нет, ты что? – смутился Егор и, помолчав добавил: – Может, совсем чуть-чуть. Но вид оттуда открывается правда очень красивый. А ты не скучаешь по своему дому?
Вопрос заставил меня задуматься.
– Вообще нет, – немного подумав ответила я, – мне так хотелось оттуда сбежать, потому что после смерти родителей стало невыносимо оставаться там одной, слишком много воспоминаний. Несколько лет назад я прочитала статью одного психолога, он говорил, что нужно учиться проживать боль, принимать ее, а не избегать, как в свое время сделала я. И, кажется, делаю до сих пор, потому что при возникновении любой угрозы моему душевному равновесию, я стараюсь поскорее куда-нибудь уехать и начать все сначала.
– Отсюда тоже сбежишь?
– Думаю, да, – честно ответила я. – Меня здесь ничего не держит, кроме дома, который, скорее проблема, чем преимущество.
– И тебе не хочется перестать постоянно убегать?
– Хочется, очень хочется. Я вообще мечтаю встретить любовь всей своей жизни, родить троих детей, завести собаку, кота, огород и жить полной жизнью, наслаждаться каждым прожитым днем. Ты спрашивал, скучаю ли я по дому? Нет, не скучаю. Я скучаю по чувству семьи, по этому ощущению, когда ты кому-то нужен, когда ты не один. Мне не хватает только этого и это именно то, чего я все время ищу.
На глаза навернулись слезы, и Егор, заметив это, остановился и осторожно погладил меня по щеке:
– Прости, не хотел тебя расстроить.
– Все в порядке, – я шмыгнула носом, – просто за последние несколько дней слишком много всего произошло, вот я и расклеилась.
Мы в молчании вернулись в деревню, у самой калитки Егор смущенно откашлялся и произнес:
– Если ты не против, мы могли бы… знаешь… подружиться?
Он был такой трогательный в своем смущении, что я не удержалась и рассмеялась:
– Конечно, да.
Что ж, пусть я осталась одна и с разбитым сердцем, но теперь у меня появился друг, а это уже что-то.
Глава 5
Что-то противно скреблось и попискивало. Поднявшийся ночью ветер стучал сухой веткой в окно. Настенные часы тикали громче обычного, одеяло путалось в ногах, подушка сбивалась жарким комком, лишая надежды на спокойный сон.
Только мне удавалось задремать, я сразу оказывалась в кошмаре: отовсюду ко мне тянулись костлявые руки, хватали меня за одежду и больно тянули за волосы. Я бежала через поле, надеясь укрыться в безопасности дома, но, как это бывает во сне, ноги не слушались, вязли в зыбучих песках сновидений. Однако в следующее мгновение я обнаружила себя в гостиной, вокруг было тихо, никто меня больше не преследовал. За окном мне почудилось движение. Балансируя на грани сна и реальности, я пыталась убедить себя не смотреть, но сила кошмара все еще удерживала меня, мешала вырваться из его чудовищных оков. Как завороженная я протянула руку к занавеске, но в ту же секунду до моего слуха
