донесся скрежет, как будто кто-то провел гвоздем по стеклу. Я в ужасе отпрянула от окна, а со стороны сада в него забарабанили сотни призрачных рук, сквозь полупрозрачную занавеску показалось лицо – высохшее лицо мумии, с черными провалами вместо глаз. «Убийца! Убийца!» – послышалось со всех сторон. От очередного удара стекло треснуло, и я в ужасе проснулась.
Сердце колотилось, как бешеное, но не успела я облегченно вздохнуть, что это всего лишь сон, как скрежет из сна раздался наяву. Кто-то или что-то пыталось пробраться в дом через кухонную дверь. Страх моментально вернулся. Еще не проснувшийся до конца мозг мигом связал призрачные руки из кошмара и звук, доносившийся с веранды. Тело словно парализовало, я не могла заставить себя пошевелиться, застыла сидя на диване едва дыша. Нужно было встать и посмотреть, кто там скребется, но я предпочла трусливо спрятаться под одеялом в надежде, что звук исчезнет, стоит мне заснуть. Мои ожидания не оправдались, скрип и скрежет не затихали ни на мгновение, но как только за окном забрезжило серое утро, все прекратилось.
Совершенно разбитая после бессонной ночи я осторожно заглянула на кухню. Никого. Через мутное стекло веранды ничего необычного или пугающего тоже разглядеть не удалось, поэтому я только мысленно отругала себя за излишнюю впечатлительность.
Около девяти утра заглянул Егор, чтобы забрать собранные вчера Лидии и отвезти их в храм. Очевидно, следы тревожной ночи явственно отражались на моем лице, потому что он озабоченно поинтересовался все ли со мной в порядке.
Разумеется, я не стала ему рассказывать о своих кошмарах, при свете дня они казались не более чем глупостями, ограничилась лишь упоминанием того, что кто-то всю ночь скребся на веранде.
– Так это мыши, – махнул рукой сосед, – обычное дело в частном доме.
Я ничего обычного в нашествии грызунов не видела, напротив, предпочла, чтобы ночью ко мне ломился все же призрак, а не полчища грязных разносчиков инфекций.
– Ты что ли боишься мышей? – удивился Егор.
– Я не боюсь, – в попытке сохранить достоинство солгала я, – но вот заводить их в качестве домашних животных в мои планы точно не входило.
– Можно рассыпать отраву и расставить мышеловки по дому – проблема решится.
– Что? Просто взять и убить их? Я, конечно, не в восторге от грызунов, но такой участи они точно не заслуживают, – возмутилась я. – А нет какого-то более гуманного способа от них избавиться? Может, чем-то отпугнуть?
Егор посмотрел на меня с сочувствием и сказал:
– Что-нибудь придумаем, не переживай.
А потом, подхватив мешки с вещами попрощался и напомнил, что в полдень мы идем на обед к его бабушке.
Я решила времени зря не терять и прокатиться до города, чтобы принести Валентине Петровне чего-нибудь к чаю. Идти в гости с пустыми руками не хотелось, я и так уже который день бессовестно объедаю ее невестку и эксплуатирую внука. Можно было бы, конечно, просто дойти до местного магазина, но мне хотелось ее удивить. Я направилась в ту же кондитерскую, где покупала пирожные для Светы и в этот раз мой выбор пал на песочные корзиночки, наполненные нежным кремом и щедро украшенные сочными ягодами, к ним добавила лимонные тарталетки, несколько шоколадных пирожных и упаковку закусочных маффинов с ветчиной и сыром – на случай, если женщина равнодушна к сладкому.
Когда я подходила с пакетами к дому, Егор уже нетерпеливо прохаживался вдоль забора.
– Я думал, ты сбежала.
– Не в этот раз, – улыбнулась я, – ездила в город, чтобы купить чего-нибудь к чаю.
– Бабуля обрадуется, – он одобрительно взглянул на пакеты. – Давай помогу.
Он подхватил пакеты и уверенно повел меня по тропинке между домами.
– Знаешь, никак не могу поверить, что мама действительно здесь жила, – сказала я, приноравливаясь к быстрому шагу Егора.
– Она никогда не рассказывала о детстве? – удивился сосед.
– Рассказывала, но, скорее, не о детстве, а о юношеских годах. Я много знаю историй о времени ее учебы в университете, о первой работе, о том, как она познакомилась с отцом, но именно о времени жизни в Савино – нет, ничего.
– И ты никогда ее не расспрашивала?
– Нет, я как-то сразу приняла, что она рано осиротела и не хотела поднимать больную тему. Видела, что такие разговоры причиняют ей боль.
– А про родителей отца ты много знаешь?
– Там тоже тяжелая история: они погибли, когда ему было четыре года, он их и не помнил толком. Его воспитывала тетка, родная сестра матери. Я ее очень любила, она была единственной бабушкой, которую я знала.
– И больше никаких родственников не осталось?
– Нет, вот только призрачная сестра Клавдии.
– Ну ее мы найдем, я даже не сомневаюсь.
Тем временем мы подошли к дому Валентины Петровны. Жила она в совершенно сказочном деревянном тереме с резными наличниками и узорчатыми ставнями. Из окна на нас с подозрением поглядывал упитанный полосатый кот, который едва помещался между горшков с цветами и мне подумалось, что наверняка не один раз они с грохотом падали на пол, потому что пушистый наглец расчищал себе место.
Бабушка Егора оказалась крупной, но очень подвижной для своих лет старушкой. Приветствовала меня, как родную, крепко обняла и расцеловала в обе щеки.
– Проходите, проходите, как раз картошечка подоспела.
Я предложила помощь, но Валентина Петровна так активно замахала на меня руками, что разумнее было тихонько сесть в углу и ждать, когда хозяйка пригласит за стол.
В очередной раз меня удивило, насколько в деревне просто относятся к незнакомцам. Валентина Петровна общалась со мной так, будто знала всю жизнь. Меня это все еще смущало – все-таки всю свою жизнь я жила в анонимности и безразличии больших городов, но такое радушие определенно было приятно.
После недолгого обмена новостями между бабушкой и внуком, бывшая учительница сразу перешла к делу.
– Я знаю, что про Клаву говорят в деревне, но ни слова правды в этом нет. У нее был сложный характер, очень сложный. Но, с другой стороны, на ее долю выпало столько испытаний, странно, если бы после всего она не очерствела сердцем. Мы с ней много лет не общались, хоть и живем совсем рядом. После войны, мы можно сказать, росли вместе, я считала девочек Игнатьевых своими сестрами, а отец их, Николай, в некотором роде стал отцом и для меня.
Родного отца Валентина Петровна почти не помнила. Он ушел на фронт в самом начале войны и со временем его лицо стерлось из ее памяти. А тоска по отцу, терзавшая сердце маленькой девочки, со временем сменилась постоянным
