тишине мой главный враг — не проклятие, а мои собственные мысли.
Я приказал избавиться от Эолы. От моей последней надежды. Но что потом?
Снова проводить безуспешные поиски, снова натыкаться на проблеск надежды, чтобы он тут же рассыпался в прах?
Сколько шарлатанов утверждали, что могут избавить меня от проклятья, но, в итоге, так ничего не смогли сделать и отправились в темницу? И сколько их будет еще?
От одной этой мысли внутри все скручивается в тугой, холодный узел.
Но на место этой приходит другая. А что, если Эола тоже ничего не знала?
Мысль эта — словно ядовитая змея. Она вползает в сознание и начинает душить.
Что, если молчание Эолы было не упрямством, а неведением? А побег — не вызовом, а паническим страхом затравленного зверя?
Я сжимаю кулаки.
Нет! Не может этого быть!
Скорее я поверю в то, что все как раз наоборот. Что, если она не сломалась, а выбрала самый отчаянный из всех путей. Пойти ва-банк, притвориться безумной и унести свой секрет с собой в могилу.
Это дерзкий ход. Отчаянный. И в нем я узнаю ту женщину, которая посмела бросить мне вызов и сбежать сразу после алтаря.
Эта мысль обжигает холодом, но в ней есть крупица… понимания, уважения? Чего-то такого, что разжигает во мне не только ненависть к Эоле, но и какие-то другие, скрытые чувства.
Так или иначе, но Агнесса славилась своим умением развязывать языки. Именно поэтому, сразу после поимки, я отправил Эолу к ней, будучи уверенным, что настоятельница расколет этот крепкий орешек.
И теперь я думаю… а что, если именно этот орешек обломал ей зубы? Что, если Эола оказалась сильнее и решила сыграть свою последнюю партию?
Первый луч восходящего солнца пронзает утреннюю дымку, ударяя мне в глаза. И вместе с ним приходит решение.
Я не могу сидеть здесь и гадать. Не могу позволить этой неопределенности свести меня с ума вернее, чем мое проклятие.
Мне нужно еще раз увидеть Эолу!
Увидеть собственными глазами, убедиться в том, что все кончено, что надежды больше нет, и успокоить свою мечущуюся душу.
Я бросаю на плечи плащ и иду к выходу.
Я еду в Обитель Скорбной Девы, чтобы поставить точку в этой истории!
Однако, если я увижу в пустых глазах Эолы хоть тень притворства, хоть искорку разума, хоть малейший намек на то, что она водит меня за нос…
Клянусь пламенем своего рода, Агнесса покажется ей милой сестрой милосердия.
Ведь тогда я займусь Эолой лично.
И тогда она не просто пожалеет, что родилась на свет. Она будет умолять меня об избавлении, но я не дарую ей эту милость, пока не выжму из нее все, что она знает.
До последней капли.
Глава 10
Лиара
Тишина.
После того, как за стеной все стихает, тишина становится моим главным врагом. Она давит, душит, заставляет прислушиваться к каждому удару собственного сердца.
Я мечусь по своей крошечной келье, как пойманный в клетку зверек. Три шага туда, три шага обратно.
Полчаса.
Эола сказала ждать полчаса.
Но как их отсчитать, когда каждая секунда растягивается в вечность?
Я в панике.
Такой дикой, липкой паники я не чувствовала даже тогда, накануне своей свадьбы, когда бежала из отцовского дома.
Мой отец, мелкий торговец тканями, решивший, что моя красота — это его счастливый билет в высшее общество, продал меня. Продал старому, жирному барону с сальными глазками и влажными руками, от одного вида которого меня тошнило.
Я сбежала накануне свадьбы, но меня поймали и силком потащили на церемонию. И когда во время венчания этот боров попытался меня поцеловать, я вцепилась ему в губу зубами.
Как итог, кровь, его визг, ужас на лице отца… а потом — эта дыра.
Обитель Скорбной Девы, как жизненный урок, где из меня должны выбить всю, как они сказали “дурь” и вернуть новую Лиару моему будущему супругу. Все тому же борову.
И здесь, в этом проклятом месте, я встретила ее.
Эолу.
Когда Агнесса в очередной раз срывала на мне злость за непокорность, Эола, сама только что прибывшая, шагнула вперед и сказала: «И вам не стыдно после всего этого называть себя настоятельницей монастыря? Лучше на собственном примере покажите ваше хваленое смирение и не издевайтесь над бедной девушкой!».
Я никогда не забуду удивление, а потом и ярость на лице настоятельницы в тот момент. И я никогда не забуду ту вспышку восхищения и благодарности, которая обожгла мое сердце.
Эта память, как глоток ледяной воды, отрезвляет меня. Паника отступает, сменяясь холодной, яростной решимостью.
Эола заступилась за меня. Она дала мне надежду.
А теперь ее жизнь в моих руках.
И если я хочу лучшего для нее, а я желаю этого всем сердцем, я должна успокоиться. Я должна сыграть свою роль.
Я делаю глубокий вдох и кричу.
Кричу так, как никогда не кричала в жизни. Я вкладываю в этот крик весь свой страх, всю боль, всю ненависть к этому месту. Я колочу кулаками в тяжелую дубовую дверь, не жалея костяшек.
— Помогите! На помощь! Пожалуйста, кто-нибудь!
Некоторое время ничего не происходит. Только эхо моего голоса гулко разносится по коридору.
Паника снова пытается поднять свою уродливую голову, но я заставляю ее замолчать и кричу еще громче.
Наконец, с той стороны раздается сонная ругань и лязг засова. Дверь распахивается, и на пороге появляется заспанный стражник. Его лицо перекошено от злости.
— Какого дьявола ты тут устроила, девка?! — рычит он. — А ну заткнись, или я сам тебе глотку заткну!
Но я вцепляюсь в его рубаху.
— Там! — всхлипываю я, указывая на стену. — В келье леди Эолы! Я слышала… такой страшный крик… а потом грохот, будто что-то упало! И… и тишина! Пожалуйста, посмотрите, вдруг с ней что-то случилось!
Стражник смотрит на меня с недоверием, но тень сомнения все же пробегает по его лицу. Он что-то ворчит себе под нос, подходит к двери Эолы, поворачивает ключ и распахивает ее.
А потом… застывает на пороге.
— Тени преисподней… — выдыхает он.
Я отталкиваю его и врываюсь в келью.
Эола лежит на топчане, неестественно раскинув руки.
Ее лицо — цвета воска, губы синие, а глаза широко распахнуты и смотрят в потолок стеклянным, неживым взглядом.
На полу — опрокинутый табурет и лужа воды.
На одну ужасную, ледяную секунду мое сердце останавливается. Слишком реально. Она выглядит слишком… мертвой.
«Неужели
