я опоздала? Неужели зелье оказалось слишком сильным?»
Меня снова накрывает паника, и я с огромным трудом ее гашу в зародыше. Я должна верить Эоле так, как она поверила мне. И самое лучшее, что я сейчас могу — это сыграть свою роль.
А потому, я падаю на колени рядом с топчаном и издаю протяжный, душераздирающий вопль. Я прижимаюсь к ее холодному телу, рыдая так, словно у меня отняли самое дорогое.
Я трясу зову Эолу по имени, умоляю открыть глаза. А потом резко поворачиваюсь к стражнику, который так и стоит столбом в дверях, вытаращившись так, будто до сих пор не верит в то, что он не спит.
— Чего уставился?! — кричу я, и в моем голосе звенит сталь.— Живо зови настоятельницу! Не видишь?! Она умерла! Теперь ей поможет только обряд прощания!
Стражник, ошарашенный моим криком, срывается с места.
Ждать приходится недолго. Вскоре по коридору раздается торопливый, злой стук шагов, и в келью врывается Агнесса. Ее лицо — перекошенная маска ярости и недоверия.
Она замирает на пороге, глядя на безжизненное тело Эолы. На секунду в ее глазах-бусинках проскальзывает ступор, но он тут же сменяется слепой, животной яростью.
— Притворяется! — визжит она, и ее голос срывается, как у хищной птицы. — Грязная девка! Думала обмануть меня?!
С этими словами она кидается к топчану и вцепляется в плечи Эолы, начиная грубо трясти ее.
— А ну вставай! Вставай, я тебе говорю, лживая тварь!
Мое сердце ухает в пятки.
Нет!
Если она продолжит, она может нащупать слабый, едва уловимый пульс!
Она может почувствовать, что тело не до конца окоченело! И тогда весь план рухнет!
Не думая, я бросаюсь к Агнессе.
Я хватаю ее костлявые, сильные руки, пытаясь оттащить их от Эолы.
— Матушка, что вы делаете?! — кричу я, и в моем голосе звучит неподдельный ужас. — Оставьте ее! Неужели вы не видите?! Она мертва! Неужели вам мало тех мук, что она претерпела при жизни?! Вы не в силах даже принять суровую правду, что она не выдержала ваших издевательств?
Мои слова бьют ее наотмашь.
Она отшатывается от Эолы и поворачивает всю свою ярость на меня. Ее лицо оказывается в паре дюймов от моего, и я чувствую ее кислое, злое дыхание.
— Еще одно слово, жалкое ничтожество, — шипит она, — и ты ляжешь в могилу рядом с ней. Поняла?
Я испуганно продолжаю всхлипывать. Главное — она перестала трогать Эолу.
Агнесса бросает на тело последний, полный ненависти взгляд и рявкает на стражников, столпившихся в дверях:
— Уберите это… отсюда! В поминальный зал, живо!
Когда тело Эолы уносят, я чувствую волну головокружительного облегчения. Первый этап пройден.
В холодном поминальном зале пахнет воском и увядшими цветами. Несколько сонных послушниц лениво перебирают черные церемониальные ткани. Никому нет дела до очередной умершей сестры. Никто не хочет прикасаться к покойнице. Я, продолжая изображать безутешное горе, вызываюсь помочь переодеть Эолу. Все только с радостью спихивают на меня эту жуткую обязанность.
И вот я остаюсь с ней одна.
Я осторожно снимаю с нее грубый балахон и облачаю в черную церемониальную рясу. Ее кожа ледяная, тело не слушается, как у сломанной куклы.
Мои пальцы дрожат. Я изо всех сил борюсь с желанием нащупать пульс на ее шее.
Верь ей, Лиара.
Просто верь.
Я должна верить.
Общая молитва — это полнейший фарс. Агнесса цедит слова сквозь зубы, ее лицо искажено от злости.
Пару раз она сбивается и откровенно проклинает «заблудшую душу, что своим упрямством уготовила себе дорогу в пекло».
В итоге, Агнесса сворачивает церемонию так быстро, как только может, будто боится, что покойница сейчас встанет и рассмеется ей в лицо.
— Оттащить гроб в рощу! — приказывает она. — Ты и ты, — она тычет пальцем в двух послушниц, — копать могилу.
Но я ее опережаю.
— Матушка, позвольте мне, — выступаю я вперед, и по моим щекам снова текут слезы. Я падаю на колени. — Я… я хочу быть с ней до самого конца. Позвольте мне выкопать для нее могилу.
Агнесса смотрит на меня с откровенным омерзением. Ей глубоко плевать на мои чувства. Она просто хочет поскорее избавиться от тела, от этого напоминания о своем провале. А потому, безразлично машет рукой.
— Делай что хочешь, — бросает она и, развернувшись, уходит.
Стражники выносят простой деревянный ящик, и я, схватив лопату, иду следом. Мое сердце колотится от страха и дикой, отчаянной надежды.
Процессия движется к небольшой роще за монастырскими стенами. Это третий раз, когда я выхожу за ворота с момента моего заточения, но я не чувствую облегчения. Воздух свободы пахнет сырой землей и хвоей, но для меня он пропитан тревогой.
Сердце колотится как обезумевшая птица. Пока все идет по плану, но расслабляться нельзя.
Самое страшное как раз впереди.
Вместе с еще одной послушницей мы начинаем копать. Лопата тяжело входит во влажную, каменистую почву. Работа тяжелая, но я не чувствую усталости.
Пока я копаю, я осматриваюсь. Роща довольно густая, в сотне шагов начинается настоящий лес. Патрулей не видно. Если нам удастся… если Эола очнется… у нас будет шанс сбежать.
Когда яма становится достаточно глубокой, стражники с глухим стуком опускают в нее простой деревянный гроб.
Агнесса выходит вперед. Ее лицо — непроницаемая маска скорби, но в голосе сквозит неприкрытое презрение.
— Мы предаем земле это тело, — начинает она свою «речь». — Сосуд упрямства и гордыни, отринувший смирение. Пусть ее душа найдет в смерти тот покой, что ее непокорный дух отрицал в жизни. И пусть ее судьба станет уроком для всех вас.
Во мне все кипит. Хочется вскочить, схватить лопату и запустить ей прямо в ее лицемерное лицо.
Урок? Единственный урок, который я извлекла в этой дыре — это то, что самые страшные демоны носят рясы. Но я сдерживаюсь. Я опускаю голову, и моя ярость превращается в новые, горючие слезы.
Я плачу по-настоящему — от гнева, от страха за Эолу.
Мы начинаем закапывать гроб. Другие послушницы, бросив по горсти земли, спешат обратно в тепло монастыря. Остаемся только мы с напарницей и Агнесса, которая стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами, как ястреб.
Я чувствую ее взгляд спиной, и от этого земля кажется еще тяжелее. Я стараюсь набрасывать землю на свою сторону могилы не слишком плотно, оставляя ее рыхлой.
Наконец, все кончено. Над гробом вырастает
