слух, в зрение.
Весь мой мир сужается до этой отталкивающей морщинистой физиономии.
Сейчас. Все решится сейчас.
Сработает мой отчаянный блеф или нет?
Я вижу, как в глазах-бусинках Агнессы проскальзывает тень воспоминания. Она действительно это видела. Моя странная реакция на герцога, его ярость… для нее это было доказательством моего безумия.
А теперь я подаю это под другим соусом — как симптом. И это выглядит… логично.
Она хмурится, ее взгляд напряженно ощупывает меня с ног до головы, словно пытаясь найти изъян в моей легенде.
Я же стою, не дыша, чувствуя себя подсудимой, ожидающей приговора.
— И что же тебе нужно, чтобы память вернулась быстрее? — наконец спрашивает она, и ее тон уже не угрожающий, а скорее испытующий. — Просто спокойная ночь?
Я хочу было выпалить «да!», но вовремя прикусываю язык.
Нет. Еще мне нужно оборудование.
— Ночь в тишине — это главное, матушка, — смиренно отвечаю я. — Но еще… мне бы очень помог кувшин горячей воды, каменная ступка с пестиком и какие-нибудь успокаивающие травки вроде мяты. Я хотела бы сделать компресс и, может, заварить отвар, чтобы прояснить туман в голове.
Просьба звучит невинно. Кувшин и успокаивающие травы с пестиком — что в этом подозрительного? Но для меня это вещи, которые окажут неоценимую помощь в побеге.
Агнесса отворачивается к камину, и я больше не вижу ее лица.
Эта неизвестность страшнее любой угрозы. Я стою и жду, и каждая секунда растягивается в вечность.
Агнесса молчит.
А потом громко, так что я вздрагиваю, кричит:
— Стража!
Все. Конец.
Меня охватывает такой ужас, что ноги подкашиваются. Я чувствую внутри себя глухую, тупую пустоту.
Неужели, не сработало?
Дверь распахивается, и на пороге вырастают два давешних истукана.
— Что прикажете, матушка настоятельница? — басит один из них.
Агнесса медленно поворачивается. Она снова кидает на меня долгий, задумчивый взгляд, и на ее губах появляется хищная усмешка
Глава 7
Я стою, не дыша, и чувствую, как по спине стекает холодная капля пота.
Оценивающий взгляд Агнессы буравит меня насквозь. Повисшая тишина давит сильнее, чем любая угроза. Кажется, она длится целую вечность.
Наконец, Агнесса отрывает взгляд от меня и обращается к страже:
— Отведите ее обратно. В ее келью.
Воздух, который я, кажется, не вдыхала все это время, с шумом врывается в мои легкие.
Ноги становятся ватными от облегчения.
Неужели… сработало?
Я выиграла. Я получила целую ночь!
Но Агнесса поднимает руку, останавливая стражников, уже шагнувших ко мне.
— Но, — добавляет она, и ее глазки-бусинки снова впиваются в меня, — вы двое. Сегодня вы дежурите у ее двери. Всю ночь. И если вы услышите хоть один подозрительный звук, хоть один шорох — немедленно войдете и проверите, все ли в порядке. Я хочу быть уверена, что нашей бедной девочке никто и ничто не помешает «приводить в порядок память».
Я нервно сглатываю. Радость от победы мгновенно улетучивается, сменяясь ледяной тревогой.
С одной стороны, я получила передышку. Но с другой — к моей двери только что приставили двух надзирателей, которые могут разрушить весь план из-за одного неосторожного чиха.
Это лучше, чем немедленная казнь, но мой и без того рискованный план только что усложнился на порядок.
Агнесса делает шаг ко мне, и ее улыбка становится тонкой и острой, как лезвие ножа.
— А что до твоей просьбы, — мурлычет она, — тебе все принесут. Используй эту ночь с умом, дитя мое. Соберись с мыслями. Потому что если к утру ты так ничего и не вспомнишь…
Она наклоняется к самому моему уху, и ее шепот обжигает холодом.
— …тогда я лично приду к тебе. Я велю страже держать тебя, а сама буду вливать тебе в горло твой «успокаивающий» отвар. Глоток за глотком. Пока ты либо ты все не вспомнишь, либо не захлебнешься. Выбирай.
Она отстраняется, и на ее лице снова сияет маска доброй настоятельницы.
«Какая забота. Прямо мать родная», — со злостью думаю я, пока стражники грубо подхватывают меня под руки и ведут из кельи.
Меня швыряют в мою холодную, каменную камеру. Дверь с тяжелым стуком захлопывается, ключ поворачивается в замке.
Я тут же слышу, как два тяжелых тела приваливаются к стене снаружи.
Отлично. Мой личный эскорт заступил на смену.
— Эола? — раздается за стеной испуганный шепот Лиары. — Боги, я думала, они тебя… Что случилось? Что хотела настоятельница?
Я прижимаюсь губами к холодному, шершавому камню стены, помня о часовых за дверью.
— Лиара, — шепчу я так тихо, как только могу, — сегодня не спи. Пожалуйста. Что бы ни случилось, не спи. И жди моего сигнала.
За стеной на несколько секунд воцаряется тишина.
Я почти физически чувствую ее растерянность. Но потом до меня доносится такой же тихий, но уверенный ответ:
— Хорошо.
Проходит не больше десяти минут, и в маленьком окошке в двери лязгает засов. Один из стражников, не говоря ни слова, просовывает внутрь все, что я просила: тяжелую каменную ступку с пестиком, глиняный кувшин, из которого идет пар, пучок одуряюще пахнущей мяты, простую кружку.
Все это с глухим стуком опускается на каменный пол.
Я смотрю на этот скромный набор, и мое сердце начинает биться чаще.
Это мой хирургический инструментарий. Руки так и чешутся немедленно приступить к делу, но я знаю, что за дверью сидят два цербера, готовые ворваться внутрь от малейшего подозрительного звука.
Сначала нужно разобраться с ними.
План рождается мгновенно — наглый, рискованный, построенный на чистой психологии. Изначально я попросила у Агнессы мяту, чтобы с одной стороны не вызвать подозрений зачем мне нужна ступка с кувшином кипятка, а с другой стороны, чтобы под запахом мяты скрыть запах яда, который я собираюсь сделать.
И сейчас мята будет использована по второму назначению.
Я толку мяту, щедро заливаю ее кипятком и выдавливаю в кружку совсем немного сока ягоды белладонны.
Буквально микродозу, чтобы вызвать сонливость и тяжелую голову.
А потом, взяв ароматно пахнущую кружку, я подхожу к двери.
— Господа стражники! — мой голос звучит смиренно и даже немного радостно. — Простите, что беспокою… Матушка была так добра, велела принести мне успокаивающий отвар… Но его так много, мне столько не выпить. А вам еще стоять всю ночь… Не пропадать же добру. Не хотите ли выпить по кружечке за ее здоровье? Заодно согреетесь.
За дверью слышится недоверчивое сопение, потом приглушенный шепот.
