скрип двери, каждый шаг в коридоре заставляет меня вздрагивать.
Я представляю, как Агнесса застает Лиару врасплох.
Что тогда будет?
Я стираю руки докрасна, не чувствуя боли, мысленно проживая каждую секунду вместе с подругой. Она возвращается через час, бледная, но с торжествующим блеском в глазах. В руке она незаметно сжимает крошечный пузырек с темной жидкостью — настойка лунного мака.
Третий и самый рискованный этап — лазарет. И вот тут уже мой выход.
Вечером, когда нас ведут на ужин, я прикладываю промокнутый в в муке во время обеда платок к лицу, нанося быстрым движением “болезненную бледность”. А, затем, закатываю глаза и, взмахнув руками, оседаю на пол. Для верности еще и имитирую конвульсии.
Другие девушки в ужасе шарахаются, а Лиара, растолкав их, бросается ко мне.
— Нашатырь! Срочно, нашатырь! — кричит она.
Приоткрыв один глаз я замечаю, что монахини в панике бегут исполнять ее приказания. Когда они приносят нашатырь, то Лиара подносит его к моему лицу, я показательно “прихожу в себя”, кидаюсь с благодарностями к монахиням, которые не оставили меня без помощи, а Лиара в это время прячет пузырек у себя.
В итоге, после ужина у нас есть все ингредиенты для моего безумного плана.
Мы возвращаемся в свои кельи измотанные, но полные дикой, пьянящей надежды. Я уже мысленно смешиваю зелья, рассчитываю дозировку, прокручиваю в голове каждую деталь.
Завтра.
Все должно случиться завтра. Тянуть дольше — не просто бессмысленно, а опасно!
Мы уже стоим у своих дверей.
Лиара бросает на меня быстрый, ободряющий взгляд.
Я киваю в ответ. И в этот самый момент, когда победа кажется так близко, за спиной раздается холодный, скрипучий голос, от которого у меня леденеет кровь.
— Эола.
Я застываю на месте, не смея обернуться.
— Пойдем со мной. Матушка настоятельница желает тебя видеть.
Это одна из надзирательниц.
Рядом с ней, перекрывая путь к отступлению, стоят двое стражников — здоровенные мужики с каменными лицами. Они мрачно смотрят на меня, и в их взглядах я читаю неприкрытое предвкушение.
Они только и ждут, чтобы я отказалась. Чтобы у них появился повод проявить силу и волоком оттащить к Агнессе. Вполне возможно, именно эти мерзавцы оставили на руках девушки жуткие синяки.
Надежда, только что горевшая таким ярким пламенем, гаснет, словно ее залили ледяной водой.
Меня охватывает паника.
Неужели… они знают? Неужели, наш с Лиарой план провалился, даже не начавшись?
Или же…
Они меня ведут, чтобы со мной произошел тот самый “несчастный случай”?
Глава 5
На мгновение паника полностью парализует меня. Дыхание спирает, в ушах шумит кровь
Что делать? Может… бежать?
Инстинкт требует сорваться с места, растолкать этих истуканов и нестись по коридору без оглядки.
Однако, мозг, пусть и запоздало, но холодно обрубает этот порыв.
И куда я собралась бежать? Куда глаза глядят? Так я толком не знаю где здесь что. Меня догонят скрутят, и тогда… тогда все точно кончено.
Я почти физически ощущаю, как оттягивают карман украденные ингредиенты. Мой единственный шанс на спасение. Если я попытаюсь удрать, их почти наверняка найдут. И, хоть по ним и не скажешь что именно я задумала, вряд ли мне все спустят с рук. Кража у самой настоятельницы — это уже приговор.
Нет. Нужно играть. Принять их правила, хотя бы на время. Выиграть несколько минут, понять, что им известно. Мой мозг начинает работать с бешеной скоростью, просчитывая варианты, как перед сложнейшей операцией.
Видимо, я молчу слишком долго. Стражники, не дождавшись от меня реакции, делают шаг вперед, их руки уже готовы сграбастать меня. На их лицах — гримасы садитского удовольствия.
— Не смейте меня трогать, — произношу я.
Голос звучит ровно и холодно, без тени истерики. В нем — пятьдесят лет моей жизни и двадцать пять лет практики в кардиохирургии, где одно неверное слово может отправить человека на тот свет.
Они замирают. На их лицах проступает откровенное изумление.
Они явно ожидали слез, сопротивления. Но не этого. Не ледяного спокойствия от забитой послушницы.
Я бросаю полный обещания взгляд на Лиару, застывшую у своей двери с лицом белым как полотно, и, не дожидаясь конвоя, сама иду за надзирательницей.
— А ты, я погляжу, поумнела, — оборачивается и кривит губы в саркастической усмешке монахиня, семенящая впереди.
Я молчу, глядя ей прямо в глаза. Я не доставлю ей удовольствия увидеть мой страх.
Надзирательница фыркает и, отвернувшись молча идет дальше.
Путь до покоев настоятельницы кажется мне вечностью. Мы идем по другим коридорам, не тем, которые я запомнила сегодня.
Здесь тише, чище, а в настенных канделябрах горят не оплывшие свечи, а настоящие масляные лампы с медным основанием. Их свет отбрасывает на каменные стены наши длинные, изломанные тени. Воздух не пахнет сыростью и безнадегой, здесь витает тонкий аромат ладана и сушеных трав.
Все это кричит о лицемерии и власти.
Не удивительно, что и келья Агнессы — это насмешка над самим словом «келья».
Просторная комната с высоким сводчатым потолком. Вместо соломенного тюфяка — настоящая кровать с резной спинкой и пуховой периной. На полу — вышитый ковер. В углу потрескивают поленья в небольшом камине, отбрасывая теплые, пляшущие отсветы на стены.
Сама Агнесса сидит в высоком кресле у стола, заваленного свитками и книгами. Она не смотрит на меня, делая вид, что занята изучением какого-то документа.
Ждет. Создает напряжение.
Классический прием следователя.
— Оставьте нас, — наконец, машет она рукой, не поднимая головы, и мое сопровождение молча растворяется за дверью.
Щелчок засова кажется мне оглушительным. Теперь, мы с Агнессой в этой комнате одни.
Агнесса медленно откладывает свиток и поднимает на меня свои маленькие, колючие глазки.
— Знаешь, зачем я тебя позвала, дитя мое? — ее голос сочится фальшивой, елейной сладостью.
Не знаю какой ответ она рассчитывает получить, но самым лучшим выходом будет сыграть ничего не понимающую простушку. А потому, я включаю все свои актерские способности.
Хлопаю ресницами, испуганно смотрю на нее.
— Матушка настоятельница… — мой голос надломлено дрожит. — Неужели я провинилась в чем-то? Я… я так старалась быть усердной сегодня… Я что-то сделала не так?
Агнесса на мгновение замирает, ее взгляд становится острым, настороженным и удивленным, будто она видит меня впервые.
Я внутренне холодею. Спалилась? Но что я сказала не так? Слишком вежливо? Слишком связно для девушки, которую они считают безумной?
Но настоятельница лишь резко дергает головой, словно отгоняя наваждение. На ее лице
