нам различие домов, / В ловушку каждый угодить готов. / За это будет следовать награда – / Достоин враг, но не сбежит от мата. / А нам пора, чтобы уйти от краха, / Сыграть в игру, избегнув шаха»[145].
Театральные критики и историки посвятили немало работ анализу этого произведения. Интрига строилась на том, что реальные прототипы шахматных фигур не раскрывались, но должны были угадываться зрителями, что давало большой простор для всевозможных спекуляций. Однако в том и состоит достоинство аллегории Мидлтона, что в ней можно было разглядеть различные стороны современной зрителю англо-испанской политики. Нет необходимости детально разбирать сюжет, достаточно сказать, что пьеса изображала противостояние католического двора Испании (черные) и протестантского двора Англии (белые). В черном короле мог видеться испанский король Филипп IV, в белом – английский король Яков I. На фронтисписе печатной версии пьесы были различимы портреты Марко Антонио де Доминиса (фигура «белого толстого епископа») и «черного рыцаря» – графа Гондомара, вручающего де Доминису послание от папы римского. На другой версии гравюры с правой стороны различим герцог Бекингем (белый рыцарь), сопровождавший будущего короля Карла во время тайного посольства в Испанию[146].
Соотнесение персонажей пьесы и шахматных фигур было для зрителей очевидным, но тем не менее во вступительном слове Т. Мидлтон в диалоге Игнатия (Ig.) и Заблуждения (Er.) напоминает о значении фигур:
«Ig. Пусть черный и белый дома войдут в порядке для игры.
Er. В соответствии с Вашим желанием здесь представлены все фигуры: короли и их пешки, королевы, епископы (bishops), рыцари (knights) и герцоги (dukes).
Ил. 5. Фронтиспис «Игры в шахматы» Томаса Мидлтона (1625)
Ig. Герцоги? Некоторые называют их руксы (rookes)[147].
Er. Они ошибаются. Руксами (Le Roc) называют хранителей фортов замка де ла-Рош, которым доверяют оба короля. И за их преданность и отвагу они заслуживают этого звания»[148].
Пьеса, изображающая Римско-католическую церковь, испанскую монархию и испанского посла Гондомара черными (в буквальном смысле) красками, была за девять дней посмотрена 30 000 лондонцев[149]. Для и так непростых дипломатических отношений с Испанией это было ударом, хотя официальной причиной закрытия постановки было объявлено изображение на сцене христианских монархов, считавшееся недозволительным. В аллегории важно то, что именно шахматная партия и правила шахматной игры вчитывались в сюжет пьесы и влияли на ее ход. Шахматная партия выступала не просто метафорой противостояния двух игроков, – поступки персонажей на сцене соотносились с комбинациями игры. Переговоры английского и испанского дворов по поводу брака Карла и Марии Анны разыгрываются как ферзевый гамбит[150]. Персонажи пьесы хотя и были «узнаваемы», но сохраняли за собой качества шахматных фигур. И «толстый епископ», и «черный рыцарь» всего лишь фигуры на шахматной доске, которые, судя по фронтиспису, после игры будут убраны обратно в специальный мешочек для шахматных фигур. Жизнь правителей соотносится с условностью игры, и сам английский король метафорически выступает всего лишь безвольной фигурой в чьей-то игре.
В годы противостояния Карла I и парламента аллегория шахматной баталии больше не нуждалась в дополнительной маскировке. Драматург Уильям Картрайт в антироялистском памфлете 1643 года «Игра в шахматы: метафорическое рассуждение, показывающее нынешнее состояние королевства» говорит о сходстве шахматной партии с борьбой политических сил. Сама игра в шахматы, по его словам, является древнейшей из игр, изобретенной, как «достоверно подтверждено», персидским царем Ксерксом, чтобы избежать праздности среди своих солдат[151]. В Испании, по его словам, любой чужестранец, умеющий играть в шахматы, мог быть признан джентльменом.
Аллегория Картрайта посвящена начавшемуся в 1642 году противостоянию армии короля и парламента. Как и в пьесе Мидлтона, о которой Картрайт, скорее всего, был наслышан, шахматные фигуры отлично соотносились с политическими деятелями. Король – лидер своих людей, королева – его генерал-лейтенант, епископы – советники, рыцари – верховные офицеры, руксы и пешки – его джентльмены или кавалеры и наемные солдаты. Черный цвет в силу ассоциации с «черными и кровавыми делами» отводился армии короля, белый, «являющийся знаменем и знаком невинности», – парламентским войскам.
Аллегория начинается с раскрытия причин противостояния. Белым рыцарям, то есть почтенному высокому суду, пришлось бросить вызов черным пешкам, незаконно присваивавшим богатства королевства. Но «черные рыцари из кабинета советников Его Величества и недовольной дворянской семьи» внушили королю, что белые рыцари стремятся ограничить его власть. В конечном итоге это привело к первому сражению гражданской войны: «Игра началась на Эджхилле, и первыми в нее вступили пешки с обеих сторон, руксы и рыцари, действовавшие с большой стойкостью и мужеством. Невинность дела со стороны белых рыцарей так воодушевила их доблестных пешек и руксов, что на черных руксов – кавалеристов они напали с большой силой и яростью, расстроив их ряды, взяв некоторых из них в плен и убив прочих»[152].
Автор памфлета не только использует метафорику шахматной партии, но и представляет персонажей в соответствии с правилами игры. Рыцари дают советы королю, поскольку «как и в шахматах, находятся подле него»; правитель двигается так же, «как и шахматный король, – после хода своих пешек, руксов, рыцарей, епископов и королевы и достигает успеха в зависимости от того, насколько те преуспеют в битве»; взятые в плен черные епископы «согласно обычаям шахмат помещаются в мешок»[153].
В годы написания памфлета развязки войны еще не предвиделось. После битвы при Эджхилле черная армия отступала к Оксфорду, продолжая накапливать силы. Автор мог только уповать на ее скорейшее завершение: «Единственный путь для окончания этого отчаянного конфликта, по моему мнению, если Его Священное Величество соизволит выслушать советы белых рыцарей и возвратится к ним, отдав черных пешек и руксов, кавалеров и злодеев в беспристрастные руки Григория, который положит конец их махинациям, а после соизволит сложить оставшихся черных епископов в мешок, где уже находятся их собратья, а черных рыцарей отдаст под суд пэрам, чтобы те судили по справедливости, а затем возвратится с королевой в свою резиденцию в Лондоне, только тогда, несомненно, эта роковая игра в шахматы будет закончена, но до тех пор она, вероятно, будет вестись со всей силой и мощью»[154].
Карточные игры также становились средством аллегорического проецирования, но, в отличие от шахмат, не были напрямую связаны с какой-то конкретной игрой. Авторам приходилось либо использовать карточные игры, известные повсеместно, либо описывать правила. Карточные колоды выступали игровыми платформами, с помощью которых могли разыгрываться самые разные игровые ситуации. В годы королевы Елизаветы была популярна игра в «Примэро»[155], в годы правления Якова – в «Мау»[156].
Сохранился рукописный памфлет 1622 года «Том Правдоруб (Tom
