Когда пациент под наркозом и тело укрыто стерильными простынями, исчезает личный контакт с медициной. Я ей этого, конечно, не скажу, но я испытал сильную гордость, когда она отстояла своё решение и отказалась назначать лишние исследования.
И это чувство гордости тут же сменилось сильным желанием отшлёпать её, когда она предложила взять в операционную игрушку мальчишки — трансформера. Нарушение правил? Нет. Угроза стерильности? Конечно, нет.
До чёртиков раздражает? Абсолютно.
Но, чёрт побери, она красивая. Когда я увидел, как румянец поднялся по её шее, мне пришлось сдерживать себя, чтобы не протянуть руку и не провести пальцами по этому следу.
Так что, конечно, Аннализа победила. И вот, когда я закончил осмотр брюшной полости и убедился, что она сможет удалить аппендикс и провести очистку правильно, я поднимаю взгляд, чтобы кивнуть ей, но взгляд цепляется за этого чёртового робота на столе.
Видимо, я то ли прищурился, то ли недовольно хмыкнул, потому что Аннализа проследила за моим взглядом, заглянула через плечо техника, а потом повернулась ко мне и я увидел морщинки в уголках её глаз и лёгкое движение под маской. Она явно чертовски довольна собой.
— Ладно, Китон, — убираю руки от инструментов, беру лапароскоп, давая ей знак поменяться местами. — Выходишь на смену.
Аннализа тянет шею в сторону, прокатывает плечами и делает шаг вперёд.
Не все сразу понимают, что хирургия — это контактный спорт. Здесь много рук, которые должны работать в одном пространстве, а когда пациент — ребёнок, места ещё меньше.
Поскольку лапароскоп держу я, Аннализе приходится почти пристраиваться под мою руку, чтобы получить доступ к двум другим рабочим портам. За последние лет десять я был в этой позиции с любым количеством ординаторов — и мужчин, и женщин, но не припомню, чтобы хоть раз это ощущалось так.
Моё тело, пусть и спрятанное под стерильными халатами и перчатками, остро осознаёт, насколько близко она ко мне. Маска и шапочка скрывают большую часть её лица, и от этого глубина её кофейных глаз кажется бездонной.
Длинные тёмные ресницы скользят по щекам, когда она переводит взгляд туда-сюда. Я заставляю себя сосредоточиться на лапароскопе, чтобы убедиться, что она видит аппендикс так, как нужно. Напоминаю себе, что она всё ещё учится, и моя задача — проследить, чтобы на столе никто не умер.
Эти напоминания звучат в голове каждый раз, когда я ловлю себя на том, что смотрю на её лицо. Или когда замираю, если она придвигается ещё ближе. В её запахе есть что-то знакомое — тёплый кокос или солнечное тепло. Лёгкий аромат, который я раньше не замечал. Но и так близко она ко мне ещё не была. Если бы она повернула голову, наши рты, пусть и прикрытые масками, разделяло бы всего несколько жалких сантиметров.
Я шумно выдыхаю, заставляя себя гнать эти мысли прочь и наблюдать за её работой. Она осторожно отводит тонкий кишечник, чтобы был виден мезоаппендикс.
Инструменты меняются, и Аннализа аккуратно накладывает линию скоб, идеально перекрывая кровоток к аппендиксу. Я не свожу с неё глаз, пока она находит основание аппендикса и аккуратно перевязывает его учебным эндопетлёй.
Она отсекает его, убирает остатки после разрыва и промывает брюшную полость, вымывая возможную инфекцию. Дважды проверяет работу, прежде чем начинает закрывать полость.
Движения плавные, но чёткие: она послойно закрывает каждый слой рассасывающимися швами, оставляя тело в лучшем состоянии, чем оно было. Всё чисто и аккуратно — именно так Аннализа всегда ведёт свои операции.
Но что-то с ней не так.
Циркуляционная медсестра этого не замечает, как и анестезиолог с техником, но я слежу за ней иначе.
Её обычно уверенные руки слегка дрожат, едва заметно, и началось это после того, как она отсекла аппендикс. Большинство ординаторов нервничают в начале операции или перед ключевым моментом, но не тогда, когда основная работа сделана. Нет, это не нервы.
Не настолько, чтобы я вмешался, но достаточно, чтобы привлечь моё внимание.
Она меняет стойку, снова прокатывает плечами, поднимает локти, закрывая последний разрез. Закончив, быстро уступает место персоналу и отходит. Я не упускаю её из виду: как она снимает перчатки, как спешно стаскивает халат, как дрожат пальцы, когда она пытается развязать маску. Я отслеживаю каждый её шаг до самых раковин.
Встаю рядом, наблюдаю, как она быстро и тщательно моет руки и предплечья, пока я делаю это вразвалку. Проходит несколько секунд, прежде чем я нарушаю тишину:
— Отличная работа. Проверь его состояние после перевода в палату. Сегодня ты снова дежуришь, так что жду отчёт завтра с утра.
Она кивает, не замедляя движений. Я жду её фирменного колкого комментария.
Но он так и не звучит.
— Убедись, что Оптимус Прайм вернётся к нему. Не хочу, чтобы, когда я буду заходить на следующую операцию, он всё ещё торчал на сестринском столе, — говорю я.
Она коротко кивает, тянется за чистым полотенцем и быстро вытирает руки.
Я ожидал хотя бы фыркнуть в пол-улыбки на мою реплику про Оптимуса Прайма. Не могло же это её всерьёз задеть, не в сравнении с теми колкостями, которыми мы обмениваемся с самого знакомства.
— Ты в порядке? — наконец спрашиваю я, потянувшись за своим полотенцем. Она говорила так, будто привыкла работать с детьми, но я не уверен, сколько раз ей приходилось проводить на них полноценные операции. Да, часть работы хирурга — уметь отделять эмоции от дела, но я бы соврал, если бы сказал, что легко забыть: на столе лежит чей-то ребёнок.
Она прочищает горло, комкает полотенце и бросает его в бак сбоку.
— Всё нормально, — ещё одно резкое прочищение горла. — Мне нужно бежать, но я проверю его, как и договаривались.
Она поворачивается, собираясь уйти, и я действую инстинктивно, кладу ладонь ей на спину, пальцами обхватывая плечо, чтобы остановить.
Она вздрагивает, замирает и разворачивается ко мне. Я ослабляю хватку, позволяя руке скользнуть по её предплечью, пока не обхватываю запястье.
Мы не раз оказывались вплотную в операционной, но это первый раз, когда между нами нет ни ткани, ни перчаток. Я провожу большим пальцем по нежной коже с внутренней стороны её запястья, понимая, что выхожу за границы дозволенного, но не в силах избавиться от неприятного ощущения в животе, что с ней что-то не так. Ослабляю хватку, но не отпускаю совсем, зная: стоит ей вырваться, и она уйдёт, не ответив.
— Серьёзно, — тихо говорю я. — Ты в порядке?
В ответ она лишь мягко улыбается, не разжимая губ, и второй рукой накрывает мою, сжимает пальцы один раз и
