— Доносы писал?
Так-то Захарий да, к нам перешел, кинул Шуйских и в целом доносы, как оказалось, имели под собой вполне реальные основания. Но вот причина какова? Вряд ли тот, кто нож в сердце Дмитрия загнал, хотел для него же каких-то преференций. Скорее руками более сильного убрать своего конкурента в политической борьбе за умы рязанские.
— То не знаю. — Человек малость опешил.
Вокруг нас проследовал отряд бронной конницы. Люди мои следили за порядком, размещали бойцов войска московского, выдавали им провиант. Ночевать им всем здесь. Только потом на марше вольются их части в мое воинство.
— Знаю, господарь. — Продолжил он. — Слышал сам, что говорил не раз о том, что верить Ляпунову нельзя. Когда их ставили на правый берег Лопасни, всех. Не хотел идти, говорил, что перебьют его людей. Отдельно потребовал свой личный обоз ставить. Ну и…
— Прав был. Ляпунов же к нам перешел.
— Выходит. — Он глаза опустил.
— А что там было?
— Да… Господарь. Ночь же на дворе стояла. Отбой, лагерь спал уже, после твоего, господарь, удара. — Он как-то потупился, подбирал слова, чтобы не ляпнуть чего-то лишнего. — Ну и шум, гам, крики, стрельба. Взорвалось что-то. Я утром уже, когда к маршу готовились, узнал, что Ляпунов войска свои на юг увел, а Салтыкова тогда Шуйский одарил.
— Одарил?
— Ну… Да, выходит. Говорят, шубу со своего плеча отдал и к себе приблизил. Ведь он его предупреждал. Он же, как говорят, предложил и наемников первыми послать. В бой. И когда те по центру становиться стали… У многих это же гнев вызвало. Как можно, чтобы немцы какие-то, а по центру. Но этот их, Делагарди, прислал гонца, что только так и никак. Салтыков Дмитрия убедил, что решение это верное.
— Ты все слышал?
— Да, я… Я как раз там был, чтобы понять, куда сотню свою вести. Слышал. Салтыков говорил, что обождать надо, пока немцы вас… — Он дернулся, замолчал.
— Давай уже, говори. И так все ясно. — Хмыкнул я.
— Салтыков предложил такой план. Немцы вас бьют, людей теряют, платить, значит, меньше придется. Еще ухмылялся и говорил, что Делагарди их этот, сам себе свинью подложил. Сделал так, как они и хотели.
— А чего вы ему на помощь-то не пошли? — Смотрел я на него пристально, изучал. — Только давай, без вот этого всего. Что, мол, царя истинного углядели. Как есть. Я ложь чувствую, за нее наказываю жестко.
Он явно опешил, воззрился на меня.
— Так это… Мы бы пошли, коли велено. Но приказа не было. Мы и ждали приказа. Вы же это лучше у людей Шуйского, что при нем… У бояр.
— Нет бояр больше. Салтыков этот весь ваш штаб перерезал. Там три холопа осталось и один рында, чудом спасшийся, но с головой отбитой. Не помнит толком ничего.
Я решил сразу открыть карты. Пускай видит, что господарь перед ним не скрывает ничего, говорит как есть. И от него требует того же.
— Салтыков этот ваш с людьми своими хуже для вас Ляпуновских людей стали. Те просто к нам ушли, а эти. Эти в самое сердце ударили. Заговор в войске давно зрел.
Двое бывших московских вояк переглянулись.
— То-то мы это…
— Чего? — Я пристально на них уставился.
На этот раз заговорил второй.
— Да воеводы, полковники, если по-новому, все к Шуйскому в шатер ходили, все красовались друг перед другом. А дозоров-то нет. Я у своего спросил: как так-то. А он мне, дурак, говорит. Мы по своей земле идем. — Пожал плечами. — А где она своя, коли везде разбойники, да тати напасть могут и самозванцев десяток…
Он вдруг осекся, побледнел.
— Толково говоришь. Только про самозванцев забудь. — Я ему улыбнулся недобро. — Тот, что Дмитрием звался, с нами едет. В клетке. — Тут я, конечно, покривил душой, просто в обозе под охраной. — И Мнишек едет. А мы идем, Собор Земский собирать. Нам самозванцы… — Я провел ладонью по подбородку. — Вот здесь вот все эти самозванцы. Мы за Землю русскую воюем. И об этом сейчас поговорим. Присягу пора принимать, коли на дело вас отправляю.
Двое замялись, а мои сотники закивали. Тот, что в броне был, произнес.
— Слава тебе, господарь наш. — Негромко так произнес, но душещипательно, потому что от сердца самого.
Дальше началось все это рутинное действо с присягой.
Малому отряду этому первым пришлось меня выслушать, говорить то же самое, что и всегда. Про Землю и про собор. Что не ради моего воцарения воюем мы, а ради того, чтобы сильного Царя всей землей на престол посадить.
А дальше пошло дело.
Служилых людей бывшего московского воинства поднимали, строили. Примерно в каждой партии было человек по пятьсот. Так сделано было, чтобы все слышали меня и друг друга. Я со своей легкой рейтарской полусотней ездил туда-сюда. Говорил, говорил, говорил.
Ритуал этот повторялся из раза в раз.
Во фланге, где Шуйский стоял, пришлось десять раз проделать эту операцию. Потому что по пять сотен не получалось ровно. Потом пришла пора пехоты, стрельцов и еще одной тысячи конной.
Там попроще было.
Стрелецкое воинство произвело на меня крайне положительное впечатление — люди максимально собранные, дисциплинированные. Лучшие из лучших. Да, были среди них и седые мужи, прямо деды. Не старцы, но видавшие виды. А еще присутствовали прямо молодые, считай безусые парни, но костяк был ладный, и дисциплину они знали хорошо. Попросили все разом одной тысячей присягу принять. Сказали, что негоже им делиться на части, потому что все они — люди избранной тысячи стрелецкой. И кто первый, кто второй, еще делить потом начнут.
Присутствовал сам Воротынский, Иван Михайлович, первым стоял перед стрельцами, на меня смотрел.
Муж в летах, с пышной окладистой бородой, в бахтерце, одетом поверх темного кафтана. Одетый без излишеств, больше по-военному, для похода, а не для какого-то приема. Чем отличался прилично от видимых мной раньше представителей московской знати.
Хотя, скольких я из них видел-то?
Подъехал он ко мне еще до присяги, пока стрельцы строились. С сопровождением Ляпуновых и Романова, вгляделся, пробасил:
— Здрав будь, Игорь Васильевич Данилов. Знавал я отца твоего. Славный муж был, отважный ратник.
— Здравствуй, князь, боярин Иван Михайлович. Рад я, что не в сече встретились мы, а договориться вот так получилось.
Он мотнул головой.
— Да, чудно. Казалось бы. Мы тебя бить шли. Всей ратью московской. А вышло то, что… — Он погладил свою пышную бороду. — А вышло так, что ты за веру православную сам стоишь. Скажи, боярин, воевода… Господарь. — Это слово он как-то аккуратно произнес. — А что с Дмитрием нашим, с Шуйским? Жив ли.
Я криво улыбнулся.
— Беда с ним произошла. Доверился не тем людям.
Смотрел на меня князь пристально, да и Ляпуновы уставились, слушали в оба уха, как и Филарет.
— Рязанец, Михаил Глебович Салтыков со своими людьми, заговор учинил. Убит Шуйский и все, кто с ним были. Казна войска пропала.
Я смотрел ему прямо в глаза, хотел понять, знает ли он что-то об этом. Хотя, думаю, если бы знал, уже бы несся на север с похищенными деньгами к Мстиславскому.
Повисла тишина, которую Романов прервал.
— Салтыков. — Прошипел он гневно. Резко изменился в лице, перекрестился. — Господь милостивый. Надо бы службу служить. Хоть и… Хоть и воевода он, что против нас стоял, но князь все же. Боярин, брат…
Здесь он сбился.
— Брат человека, на троне, сидящего в Москве. — Подсказал я ему.
— Верно господарь, все так. Дозволь.
Я все отчетливее понимал, что завтра войско в новом составе выдвинуться к Москве не сможет. И зрел у меня, в связи с этим достаточно интересный план.
— Да, служи, отец. Только вечером у нас совет. Дела военные и застолье. И скажи, а что, знаком он тебе.
Романов выдержал паузу, вздохнул.
— Из прошлой жизни еще. Он же не рязанец. Это он за воеводство в Рязани борется, вот и с ними стоит, против Ляпуновых. А так… Да чего уж. Грех на мне. Прости, господь. — Перекрестился вновь, целых три раза, посмотрев на небо и привстав на стременах, заговорил громко. — Грешен я господь, ибо ненавистью к этому человеку до сих пор пропитан, не простил его, хоть ты велишь мне это делать. Не могу…
