Уставился на меня.
— Не могу господарь, Михаил Глебович Салтыков, это тот человек, из-за кого опала на весь мой род еще при Годунове пала. Он неправдами у меня в хоромах коренья ведовские нашел. А не было их. Вот взял и нашел. И с этого все… — Тяжело он вздохнул. — С этого все и началось для меня. Служение господу, монашество. С этого, господарь.
Видел я тяжелую ношу на сердце этого человека и бушующую там ненависть к этому самому Кривому. Бывает же, как жизнь повернула. Казалось бы, как можно спустя десять лет вот так вот на поле бранном под Серпуховом услышать о старом своем враге.
Хотя. Круг бояр-то московских не так велик. Все они, как змеи друг другу «добро» причиняют, пытаясь перед царем выше встать и преференций больше получить.
Так и живет Русь.
— Кривой. — Зло проговорил Захарий, глянув на открывшегося всей душой Романова. — Мне он тоже наделал дел. То-то он все у Шуйского бывал, на меня наговаривал. А сам рязанских людей вел и своих, из детей боярских отряд сборный. Гад. И с ним те, кто на меня зуб точит, из наших. Я то думал, просто копает, чтобы нас всех Ляпуновых оттеснить от воеводства рязанского, а оказалось… Оказалось, пригревался на груди, как змий. А потом…
Ох уж эти боярские интриги и игры за власть. Вроде бы под руку к брату царя лез, чтобы столкнуть Ляпуновых с Рязани и самому стать туда, а тут, как выдался случай — раз и нож в сердце. Причем не в фигуральном, а прямом случае. Как вы здесь вообще живете. Доверять никому из вашей боярской кодлы, вообще? Как?
— Что у вас там в момент ухода случилось-то? Захарий Петрович? — Спросил его.
— Да, этот Кривой, как понял, что я часть войска увожу, бунт поднял. Так-то он мне подчиненный волей Шуйского. Да и мои молодцы за него не пошли бы ни в жизнь. Там у него человек сто с небольшим, кто на нас братьев обижен дюже. Есть и такие. Жизнь-то она штука сложная. Всем мил не будешь. Ну и детей боярских,его послужильцев сколько-то. В общем, человек около двухсот где-то за ним. Ну и они там стрельбу подняли, взорвали что-то. Подожгли. На помощь звали. Но мы ушли. Докладывал тебе, господарь об этом.
— Помню, но раз открылись такие новые моменты, может, упустил чего. За ним люди посланы. Да и в лагерь, что на Лопасне. Надо им сообщить новую… Новую реальность. — Я улыбнулся. — Что теперь нет двух войск, а есть одно, большое, которое к Москве пойдет и потом на Смоленск повернет.
Все они закивали.
Слово взял Воротынский.
— Господарь, я еще про этого Салтыкова скажу. — Помедлил, бороду погладил. — Мы же здесь все, люди за царя православного ратуем. Собор Земский, кхм. — Он показательно кашлянул. — Собор Земский, как ты велишь, идем собирать, что дело важнейшее, как мыслю. Но, Салтыков этот, точно знаю с ляхами сношения имеет и переписку. Ему поэтому-то Шуйский и не верил особо, поначалу. До последних дней.
— С ляхами, значит. А с Мстиславскими он не связан? Случаем?
— Как не связан, связан, конечно. Бывал у него в гостях. И в Тушино он бывал. И Дмитрию служил. — Князь смотрел на Филарета с удивлением некоторым. Мол неужто ты его там не видел. Но тот делал вид, что не понимает всех этих взглядов. Еще интриги и политика. Вновь недомолвки. — Они же… Они же все думали вначале Деметриуса этого сажать, а потом вообще, как отец наш Гермоген говорил, католика на трон посадить.
Он, видимо, специально не стал говорить имя этого нечестивца, потому что им мог стать как и Жигмонт, так и его сын — что для русского человека было в целом все едино. Если царь не православный, это же ересь полнейшая. Не может такой человек Русью править. Немыслимо.
Все, что стояли подле меня, издали негодующие возгласы.
Такой поворот событий действительно казался всем им сейчас нереальным. В самом плохом варианте, если уж на то пошло, могло боярство согласиться на ляха или шведа на престоле. В реальной истории не раз рассматривались такие кандидатуры. Но жестким требованием было крещение в православие.
Я руку поднял, произнес.
— Все понял, давайте до совета, собратья мои. Вечером еще раз всю эту тему обсудим.
Они закивали.
Стрельцы выстроились, с ними проще как-то было. Люди военные и опытные. Всей тысячей приняли они слова мои. Видел на лицах их уважение. Чувствовалось, что каждый думает, почему я, тот, кто с собой войско сильное ведет, кто их разбил на трон не метит. Может, как это в русской традиции часто бывает, именно такому трон-то и положено передать?
Дальше двинулся я к пехоте, потом к кавалерии. Сотники собирали отряды, мы давали друг другу клятвы, говорили о Земском Соборе. Все так же, как проделывал я не раз.
Вымотала меня эта рутинная работа сильнее, чем битва с немцами и поединок со шведом. Вот серьезно.
Собрался. По-хорошему надо бы еще заехать в госпиталь, там проверить, что да как, но уже времени не оставалось. Перед военным советом баню принять надобно. Ванька там все уже должен подготовить.
Добрался в сопровождении своей полусотни до Серпухова, до дома воеводы. Разослал гонцов в войска, в лазарет, оттуда Войского пригласил и Делагарди потребовал доставить. Вроде бы раны его не такие страшные, за столом ему сидеть, как почетному пленнику, полагалось. Разослал приглашения всем полковникам, кого еще сегодня после битвы не встречал, а сам двинулся во двор.
С крыльца слетел мой Ванька, закричал.
— Господарь! Господарь! Я уже и места не находил себе. Готово все, почти, так немного… — погрозил кулаком. — Служанки нерасторопные, но все мы вот сейчас, как люди подходить будут, все будет.
— Ты сам-то как? — улыбнулся я. — Как Мнишек, как разместил.
Он изменился в лице. Вздохнул.
— Господарь. — Начал он говорить шепотом. — Ты прости, я по-простому, по-холопски скажу. Баба она, конечно, видная и красивая, зараза. Я бы даже по-иному сказал, да не могу пред тобой позволить такого, собачьего прозвища ей дать. Язык не повернется.
Ах ты ж хитрец. Я улыбнулся и так понял все, а он продолжал говорить тихо, жалуясь и удручаясь своей жизни.
— Так, господарь, красива она, но змеюка. Ругается, поносит меня словами непотребными. Ванную требует, говорит, что обещал ты ей. А я ума не дам, что это. Лохань ей нашел, большую, так она в меня ей чуть не запустила. Сил поднять не хватило, а так бы… Лишился бы твой холоп, раб твой, но самый верный лишился бы…
Интересно, чего бы он, Ванька лишился, швырни Мнишек в него лохань.
— Бабы при ней эти, не говорят, а шипят только. Русского знают, ну как Абдулла в самом нашем знакомстве. Там в Воронеже. Ну, никак. Пше, да пше. Она требует все. То еда не такая, то воды надо горячей, то платья, то стирку какую-то. Боль сплошная с ней.
Вздохнул, дыхание перевел.
— Вижу, коли без синяков ты, Ванька. — На лице моем играла улыбка. — Справляешься с ней.
Он опешил, глаза опустил.
— Справляюсь, господарь. Все ради тебя, по воле твоей.
— Баня готова?
— Да. Только…
— Чего?
— Да эта бестия туда требует. Говорит для господаря надо баню по-особому топить и принимать, дескать любит он не просто, а чтобы…
Я несколько был удивлен, чтобы что? И, откуда этой хитрой шляхтянке, интриганке знать, что я в бане люблю? Мы с ней не парились ни разу.
— Ладно, до бани сам доберусь, охрану поставь, проследи и одежду притащи чистую. А… Черт. Доспех же…
— Да господарь.
При помощи Ваньки у крыльца я стащил свой верный юшман, шлем передал лично в руки. Слуга мой уставился на вмятину, на рассеченный доспех и порезанную часть кафтана. Удар-то он сдержал, но видно было, что повреждения имеются.
— Господарь. — Захлопал он глазами. — Как же вы. В самую гущу. Не верил я. Как же так-то. Вы зачем это.
— Отставить, Ванька. Починить все надо или новое найти. Лучше починить.
— Сделаю.
Вот и хорошо.
Я хлопнул его по плечу, двинулся за угол в баню. Там уже стояло несколько служилых людей в качестве охраны. Знакомые лица, кланялись мне бойцы.
Зашел, стащил с себя пропотевшую и грязную одежду в предбаннике. Дверь открыл, ух… Хорошо то, как. Кадка с теплой водой, пар, запах стоит, мама дорогая, как же славно.
